—Отлично. Значит, вам сто тридцать с лишним лет. И вы выглядите на тридцать пять. Очень убедительно. Может, еще и вампир?
—Нет, — ответил он совершенно серьезно. — Не вампир. Просто… застрявший. Это не бессмертие, Анна. Это ловушка. Проклятие, если вам угодно громкое слово. Хотя на самом деле это больше похоже на досадную техническую неполадку в ткани бытия.
Он говорил так спокойно, так буднично, будто объяснял устройство сломанного механизма часов.
—Какая неполадка? — выдавила она.
—Я должен был умереть, — сказал он, глядя куда-то поверх ее головы, в серое небо. — В ночь на первое января 1918 года. Пуля. Глупость. Дуэль из-за ничего, из-за взгляда, брошенного на жену соседа. Я должен был лечь в родную землю в фамильном склепе. Но… не лег. Некая сила, связанная с этим местом, с этими камнями, с каким-то давним, глупым обещанием, данным моим предком, не отпустила. Привязала душу к месту. Не призраком. А вот так. — Он развел руками, демонстрируя свое физическое, плотное тело. — Со всеми ощущениями, с памятью, с возможностью влиять на материю, но без возможности переступить границу имения. Без возможности стареть. Без возможности… по-настоящему жить.
Анна слушала, и ее мозг отчаянно искал лазейки. Сумасшедший. Гениальный мистификатор. Актер, нанятый Савиным для атмосферы. Но что-то — тон его голоса, отсутствие надрыва, та самая вековая скука в глазах — заставляло сомневаться.
—Доказательства, — потребовала она, и голос ее дрогнул. — Любая ваша сказка требует доказательств.
Он молча кивнул и повел ее обратно к дому. Не в парадные залы, а в дальний флигель, в маленькую, запыленную комнатушку, которая, судя по всему, когда-то была кабинетом управляющего. На стене висел один-единственный портрет, покрытый паутиной и потемневший от времени. Глеб смахнул пыль с латунной таблички внизу рамы.
«Глеб Александрович Горлин. 1887 — »
Даты смерти не было.
Анна подошла ближе. На портрете, написанном маслом в мастерской, очевидно, хорошего художника, был изображен молодой человек в охотничьем костюме. Темные волосы, правильные черты лица, высокий лоб. И глаза. Янтарные. Глубокие. Одни и те же глаза. Тот же оттенок, тот же разрез, та же странная глубина. Она перевела взгляд с портрета на живого человека, стоящего рядом. Они были похожи, но не как отец и сын. Они были… одинаковы. Как оригинал и идеальная копия, разделенные столетием.
— Может, вы его потомок, — слабо попыталась она сопротивляться. — Унаследовали внешность.
—Посмотрите на одежду, Анна Викторовна, — мягко сказал он. — Мой смокинг. Пальто. Даже шапка. Они не сшиты по старым лекалам. Они старые. Приглядитесь к потертостям на сгибах, к способу обработки швов, к самому сукну. Современная реконструкция так не старится. Это знает любой реставратор. Позовите вашу Лизу, она разбирается в тканях.
Анна не стала звать Лизу. Она смотрела на него, и стена ее неверия дала глубокую, звучную трещину. Он знал усадьбу с патологической, интимной точностью. Его истории о прадеде, о спрятанной проводке, о леднике — они не имели пробелов, не спотыкались на деталях. Он носил одежду, которая даже в полумраке выглядела аутентично до мурашек. И эти глаза… Этого было слишком много для мистификации.
— Зачем? — прошептала она. — Зачем вы мне все это рассказываете? Зачем помогаете?
—Потому что вы — первая, кто может что-то изменить, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала не скука, а тихая, отчаянная надежда. — Мое состояние… оно не вечно. Дом разрушается. Дух места слабеет. Когда последний камень этой усадьбы превратится в пыль, я, наверное, исчезну. Или останусь навеки привязанным к руинам, которых уже никто не будет помнить. Но есть… условие. Лазейка в этой нелепой ловушке.
Он сделал шаг к ней, и она не отступила, загипнотизированная.
—Какое условие?
—Сердце, — сказал он просто. — Искреннее, живое человеческое сердце, которое полюбит это место не за его красоту, а за его душу. Которое полюбит… меня. Не как призрак или диковинку, а как человека. Это звучит как самая пошлая сказка, я знаю. Но такова механика этого проклятия. Оно было наложено в порыве ревности и боли. И разрушить его может только противоположное чувство.
Он смотрел на нее, и его взгляд был не молящим, а констатирующим факт.
—Мое спасение в ваших руках, Анна. Вернее, в вашем сердце.
Она рассмеялась. Коротко, сухо, почти болезненно.
—Вы с ума сошли. Я не верю в сказки. И уж точно не собираюсь… влюбляться в дом или в его вечного смотрителя, чтобы спасти его от скуки! Моя задача — провести корпоратив. Только и всего.