— Чердак? — Анна нахмурилась. — Я не видела лестницы.
—Ее не видно. Она спрятана. Как многое здесь. Пойдемте, я покажу.
Он прошел мимо нее, и слабый, неуловимый аромат старого дерева и чего-то горького, вроде полыни, коснулся ее обоняния. Она последовала за ним, преодолевая внутреннее сопротивление. Идти с ним в темный, заброшенный чердак было безумием. Но и оставлять без внимания пропажу — непрофессионально.
Он привел ее в дальний угол библиотеки, к стеллажу, забитому скучными томами в одинаковых переплетах — судя по всему, какая-то юридическая библиотека прошлого века. Глеб нажал на резную розетку на боковой панели стеллажа. Раздался тихий щелчок, и часть стеллажа вместе с книгами отъехала в сторону, открывая узкую, темную лестницу, уходящую вверх.
—Потайные ходы? Серьезно? — не удержалась Анна.
—Не ходы. Просто… частные пространства, — ответил он, шагнув на первую ступеньку. — Осторожно, ступени крутые. Позвольте мне.
Он поднялся первым, и через мгновение сверху упал мягкий, теплый свет. Анна, приподняв подол практичных брюк, осторожно пошла за ним.
Чердак оказался не пыльным складом хлама, а просторным, почти похожим на кафедральный собор пространством под самой крышей. Стропила из темного, почерневшего от времени дуба сходились высоко над головой, как ребра гигантского животного. И посередине, в центре самого высокого свода, был стеклянный купол. Затянутый изнутри вековой грязью и паутиной, он все же пропускал тусклый свет снежного вечера.
Но это было не главное. Главным была роспись.
Весь купол изнутри был расписан фреской. Карта звездного неба. Но не астрономическая, а мифическая, фантазийная. Созвездия были изображены не точками, а миниатюрными, изысканными сценами: охотник Орион сражался с кабаном, чьи глаза были из осколков настоящего зеркала; Дева держала в руках не колос, а крошечное, сияющее сердце; Лебедь летел по темно-синему, почти черному небу, и каждое перо на его крыльях было выписано серебряной краской, которая даже сейчас, сквозь грязь, мерцала тусклым, призрачным светом. Краски потускнели, осыпались, но величие замысла и мастерство исполнения захватывали дух.
— Боже мой, — выдохнула Анна, забыв на мгновение о шарах, о деле, о всем. — Это… невероятно.
—Мой прапрадед заказал это бродячему итальянцу, — тихо сказал Глеб. Он стоял рядом, его лицо, освещенное снизу светом переносной лампы, который он взял с собой, было обращено к куполу. — Тот прожил здесь год. Каждую ночь поднимался сюда, сверялся с телескопом на балконе, а днем писал. Говорил, что настоящее небо — лишь бледная копия того, что у нас в голове.
— Оно прекрасно, — прошептала она.
—Оно одиноко, — поправил он. — Смотрите. Звезды нарисованы, но они не горят. Они застыли. Навеки. Это карта времени, которое остановилось.
Он подошел к стене, где валялись какие-то ящики, и через мгновение чердак озарился новым светом. Он подключил длинную гирлянду с матовыми лампочками-шармиками, которые они не использовали внизу. Теплый, желтоватый свет залил пространство, сделал его уютным, интимным. Тени от стропил легли причудливыми узорами, а фреска на куполе ожила, краски заиграли глубокими оттенками индиго, охры и потускневшего золота.
— Ваши шары, — Глеб указал на аккуратную картонную коробку, стоявшую на сундуке. Она была именно там, где и следовало ожидать. Анна даже не удивилась.
—Спасибо, — сказала она механически, не отрывая глаз от неба над головой.
—Не стоит. Они просто хотели быть ближе к своим небесным собратьям, — он подошел, сел на старый, покрытый чехлом диван, стоявший у стены с видом на купол. Паттерн на чехле был выткан созвездиями. — Присаживайтесь. На пять минут. Вид того стоит.
Это было нарушением всех правил. У нее был график. Десятки нерешенных задач. Но ноги сами понесли ее к дивану. Она села на другом его конце, сохраняя дистанцию. Тишина здесь была иной — не гнетущей, а насыщенной, звучной, как пауза в сложной симфонии.
—Вы часто сюда поднимаетесь? — спросила она, чтобы разрядить молчание.
—Часто? — он задумчиво повторил. — Для меня понятие частоты… относительно. Да. Я бываю здесь. Когда становится слишком скучно наблюдать за одним и тем же внизу.
— За одним и тем же?
—За людьми. За их суетой. За тем, как они приходят, шумят, пытаются что-то изменить, и уходят. А дом остается. И снова ждет. Цикл за циклом. Век за веком. — Он говорил негромко, его голос сливался с потрескиванием старой проводки в гирляндах. — Это порождает специфическую… скуку. Вековую скуку.