Анна посмотрела на его профиль. В полумраке он казался высеченным из бледного мрамора.
—Вы говорите так, словно вы сами… не из нашего времени.
—Время, — произнес он, как бы пробуя слово на вкус, — это река. Большинство людей плывут по течению, охваченные страхом и азартом. Некоторые стоят на берегу и наблюдают. А есть те, кто… кто является частью самого русла. Они не движутся. Они просто есть. И наблюдают, как мимо течет вода. Иногда в ней отражаются интересные вещи. Чаще — одни и те же листья, одни и те же обрывки слов.
Она почувствовала холодок вдоль позвоночника. Не от страха, а от осознания, что говорит он не метафорами сумасшедшего, а констатацией фактов, известных только ему.
—И что же вы видите в этой воде сейчас? — спросила она, и ее собственный голос прозвучал приглушенно.
—Вас, — он повернул к ней голову, и янтарные глаза поймали отблеск гирлянд. — Я вижу вас, вы не плывете. Вы пытаетесь построить плотину, упорядочить хаос. Создать идеальный, застывший миг, который можно положить в папку и поставить на полку. Как эти звезды на куполе.
Его слова попали в самую точку, задели что-то глубоко спрятанное и болезненное.
—А что в этом плохого? — в голосе Анны прозвучала защитная нотка. — Порядок. Контроль. Предсказуемость. Это то, что спасает от хаоса. То, что позволяет создавать красоту.
—Но убивает чудо, — мягко парировал он. — Чудо рождается из сбоя, из непредсказуемости, из трещины в плане. Вы так боитесь этих трещин, что готовы замуровать их идеальным раствором. И в итоге получаете не живой праздник, а… диораму. Красивую, но мертвую.
— Вы не знаете, о чем говорите! — вспыхнула она, и давно забытое чувство обиды поднялось комом в горле. — Вы не знаете, каково это — когда нет никакого контроля! Когда все вокруг — непредсказуемый, болезненный хаос! И только ты один пытаешься из обломков собрать хоть что-то, что будет держаться!
Она вдруг осознала, что говорит слишком много, слишком откровенно. Но остановиться не могла. Давление этих дней, его проницательность, эта неземная, завораживающая обстановка — все сломало ее защиты.
—Расскажите, — попросил он. Не настаивая. Просто предложив.
И она рассказала. Впервые в жизни. О своем детстве, где праздники были не временем чуда, а полем битвы. О новогодних корпоративах отца, куда ее таскали для антуража «образцовой семьи», пока он заключал сделки, а мать, стиснув зубы в холодной улыбке, следила за его взглядами на молодых ассистенток. О том, как она, девочка, училась вычислять тайминг: когда отец начнет злиться, когда мать заплачет, когда можно будет тихо ускользнуть в свою комнату. О том, как она в двенадцать лет организовала свой первый «идеальный» праздник — для себя одной: с точно расписанным меню, фильмом по графику и подарком, купленным на сбережения. Это было не весело. Но это было безопасно. Предсказуемо.
—И тогда я поняла, — закончила она, глядя в темноту, где мерцали нарисованные звезды, — что чудес не бывает. Бывает только хорошая подготовка. И если ты все сделал правильно, то можешь создать для других иллюзию чуда. И этого достаточно.
Она умолкла, охваченная стыдом и странным облегчением. Она никогда никому этого не рассказывала. Даже себе не формулировала так четко.
Глеб слушал, не перебивая. Его лицо было серьезным.
—Вы построили свою крепость, — сказал он наконец. — Из папок, смет и точного тайминга. И вы в ней в безопасности. Но вы же и сами понимаете — в крепостях бывает очень холодно. И тихо. И звезды там только нарисованные.
Она молчала. Он был прав. Ужасно, невыносимо прав.
—А вы? — спросила она, желая перевести стрелки. — Ваша вековая скука. Откуда она? Вы что, никогда не хотели… выпрыгнуть из этого «русла»?
Он засмеялся. Тихим, беззвучным смехом.
—О, множество раз. Но я… привязан. Дом держит. Или я держу дом. Это сложно объяснить. Это как быть хранителем сна. Можно наблюдать сны других, но нельзя иметь свои. Можно помнить тысячи улыбок, но не чувствовать их тепла на своей коже. — Он помолчал. — А иногда, очень редко, в эту воду падает что-то яркое. Неожиданное. Как вы. С вашим списком и вашей яростью, и вашим… страстным желанием все контролировать. Это нарушает скуку. Это даже… интересно.
Он посмотрел на нее. В его взгляде не было ни жалости, ни снисхождения. Было понимание. Глубокое, бездонное, как само нарисованное небо над ними. И в этом понимании было что-то такое, от чего у Анны перехватило дыхание. Она вдруг с болезненной ясностью осознала, что хочет дотронуться до него. Не как до загадки или помощника. А как до человека. Проверить, настоящий ли он. Почувствовать тепло (если оно есть) его кожи. Убедиться, что этот вечный холод в его глазах — не единственное, что в нем есть.