Голос в трубке что-то кричал про пробки на въезде в область и задержку.Она отвечала что-то автоматическое, что-то про штрафные санкции, ее профессиональное «я» взяло верх, заглушив бурю внутри.
Когда она закончила разговор и обернулась, зал был пуст. Глеб исчез. Только легкое движение портьеры у дальнего выхода указывало на то, куда он ушел. Музыка все еще играла. Паркет под ее ногами молчал.
Она осталась одна. С несостоявшимся поцелуем на губах и с яростным, несправедливым вопросом в сердце: почему реальность всегда находит способ вмешаться именно в тот момент, когда ты наконец-то готов поверить в чудо?
Глава 6. Исчезновение.
Утро тридцать первого декабря ворвалось громкое, хаотичное, требовательное. Солнце, бледное и нерешительное, только-только коснулось вершин сосен, как усадьбу захлестнула финальная волна предпраздничной лихорадки.
Анна вышла из своего флигеля, ощущая на плечах невидимый, ледяной груз бессонной ночи. Мысли о вчерашнем вечере, о несостоявшемся поцелуе, о его словах «меня не будет» — все это она загнала в самый дальний угол сознания и прикрыла тяжелой дверью под названием «СЕГОДНЯ». Сегодня был день «Х». Все, что могло пойти не так, должно было пойти не так именно сегодня. И она была готова. Вооружена списками, планшетом и стальной волей.
Первые часы подтвердили ее самые мрачные ожидания. Холодильная камера, арендованная для дополнительных продуктов, внезапно выдала ошибку и начала гудеть, как ракета перед стархом. Один из официантов, студент, свалился с лестницы в подсобке, рассыпав поднос с двумя сотнями хрустальных бокалов для шампанского — звон был подобен катарсису, дорогостоящему и абсолютно бесполезному. Флорист в истерике сообщил, что центральная композиция из орхидей и черных роз «не дышит в этой мертвой атмосфере» и быстро вянет.
Анна тушила эти пожары с ледяной, механической эффективностью. Холодильник — Денису, найти мастера или срочно везти все в лесной ледник. Официанта — к местному фельдшеру, бокалы — в смету убытков, с вычетом из зарплаты виновника. Флористу — ультиматум: либо ты заставляешь их «дышать», либо летишь обратно в город вместе со своим творческим кризисом за свой счет.
Но в каждом решении, в каждом взгляде, брошенном на планшет, в каждом приказе, отданном сквозь стиснутые зубы, была дыра. Форма, лишенная содержания. Она искала его. Его спокойное присутствие в стороне. Его взгляд, который мог бы сказать: «Легкий ветерок с юга, в каминной трубе застрял воробей, от этого гудит», или «Под половицей у лестницы лежит медная пластина — она и охлаждает пол, от этого цветы вянут». Он был ее тайным оружием, ее волшебным ключиком к этому странному дому. Но его не было.
Сначала она думала, что он просто держится в стороне, как и говорил. Но к десяти утра, когда кризисы посыпались как из рога изобилия, а его молчание стало зиять, как провал в реальности, ею овладело сначала раздражение, потом холодная ярость, а затем — первый, тонкий шип паники.
— Глеб? — окликала она, проходя мимо полуоткрытой двери библиотеки.
Только пыль, кружащаяся в луче света.
— Глеб Александрович? — в голосе уже звучало нетерпение, когда она быстро заглянула в бальный зал, где рабочие монтировали сцену.
Только эхо ее собственных шагов.
Она ловила себя на том, что оборачивается на каждый шорох, на каждую тень, скользящую по краю зрения. Ничего.
В полдень, когда сломалась кофемашина для персонала, а повар объявил, что у него «закончилось вдохновение и кардамон», чаша ее терпения переполнилась. Она бросила все, прошествовала сквозь стройные ряды столов, уже накрываемых белоснежными скатертями, и направилась в самую глубь усадьбы — в тот самый флигель, где он показал ей портрет. Она не стучала. Резко толкнула дверь.
Комната была пуста. Не просто пуста. Она была стерильно, музейно пуста. На узкой железной кровати с панцирной сеткой лежал аккуратно сложенный… нет, не сложенный, а вывернутый наизнанку, превращенный в идеальную, плоскую абстракцию, смокинг. Черная шерсть, шелковая подкладка цвета бордо. Рядом, на стуле, лежала белая рубашка, также безупречно выглаженная и лишенная малейших признаков того, что ее когда-либо носили. Это было похоже на сброшенную кожу. Или на оставленную форму.
И на подушке. На полосатой, ситцевой подушке, которую Анна не помнила здесь раньше, сидела лягушка.
Стеклянная лягушка. Та самая, мутно-аквамариновая, с пузырьками воздуха внутри, будто застывшими в момент отчаяния. Та, что она нашла в камине и поставила на полку. Она сидела там, прижав лапки, ее выпуклые, беззрачковые глаза смотрели прямо на Анну. И в этих глазах, в глубине стекла, мерцал тот самый золотисто-зеленый, знакомый до боли оттенок. Янтарь. Коньяк. Вечернее солнце в парке.