Холодок стекла на мгновение обжег кожу на груди, затем начал таять, согреваемый ее теплом. Она застегнула блузку, пиджак, похлопала ладонью по тому месту, где теперь лежала тайна. Фигурка была небольшим, но ощутимым грузом у сердца.
— Хорошо, — сказала она вслух, уже не шепотом. Голос звучал низко, но твердо. — Хорошо, Глеб. Если это игра, то я принимаю правила. Если это правда… то я не оставлю тебя здесь одного.
Она бросила последний взгляд на пустую кровать, на сложенный смокинг — на оставленную оболочку. Затем повернулась и вышла из комнаты, закрыв дверь.
В коридоре ее уже ждала Лиза с распечатанным списком в дрожащих руках, с лицом, полным паники.
— Анна Викторовна! Савин с свитой выехал от города, будет через полтора часа! А в главном холле протекает крыша, прямо на фуршетный стол! И…
— Успокойся, Лиза, — перебила ее Анна. И в ее голосе, к удивлению девушки, не было ни крика, ни истерики. Была странная, почти сверхъестественная уверенность. — Крышу? Это над третьей колонной слева? Там жесточайший сквозняк из слухового окна, его просто забыли закрыть. Скажи Денису, чтобы взял стремянку и плотно прикрыл его деревянным щитом, который стоит в кладовке у черного хода. Он там с прошлой недели.
Лиза уставилась на нее, открыв рот.
— Как вы…?
— Просто знаю, — сказала Анна, и ее пальцы невольно коснулись того места на груди, где под тканью лежал холодный, постепенно согревающийся комочек стекла. — Теперь я знаю. Иди. И передай всем: паника отменяется. Праздник будет.
Она прошла мимо ошеломленной Лизы, направляясь к месту нового кризиса. Ее шаги были быстрыми и уверенными. Внутри, у самого сердца, бился не только ее собственный пульс, но и тихое, беззвучное эхо чужой, вековой тоски. И вместе с этим эхом пришло знание. Не логическое. Не приобретенное. А данное. Как дар. Как проклятие. Как ключ.
Она шла наводить порядок в своем хаосе, и впервые за всю жизнь этот порядок был ей не для контроля. Он был — для кого-то другого. Для того, кто доверил ей самое хрупкое, что у него было: свою истинную форму.
Глава 7. Бал для других.
Вечер опустился на усадьбу «Горлицы» внезапно, как театральный занавес, скрывший за собой всю дневную суету и хаос. Когда последние лучи солнца угасли за зубчатой стеной соснового бора, дом вспыхнул. Тысячи огней — гирлянды, хрустальные люстры, софиты, скрытые в драпировках, свечи в старинных канделябрах — превратили мрачные залы в сияющее, дышащее светом пространство. Снег, переставший идти к вечеру, искрился под ногами, отражая это великолепие, и дорога от ворот к парадному входу напоминала хрустальный тоннель.
Анна стояла у входа в бальный зал, спрятавшись за тяжелой бархатной портьерой, и наблюдала. Это была её привычная позиция — точка невидимости, откуда открывалась вся панорама праздника. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она смотрела на результат своих трудов не глазами творца, а глазами… постороннего.
В кармане её пиджака, у самого сердца, лежала стеклянная лягушка. Она согрелась от её тепла и теперь казалась не холодным предметом, а живым, пульсирующим комочком. Каждые несколько минут Анна непроизвольно касалась рукой того места на груди, проверяя, на месте ли он. Он был. Всегда. И это ощущение — хрупкого, беззащитного существа, запертого в стекле, — пронизывало всё её существо странной, болезненной нежностью и леденящим ужасом одновременно.
— Анна Викторовна! — в наушнике раздался голос Лизы, взволнованный и запыхавшийся. — Савин подъезжает! Через пять минут будет на месте. Охрана уже на постах.
— Принято, — ответила она, мгновенно переключившись в рабочий режим. — Встречающая группа на крыльце. Шампанское подогрето? На морозе должно быть ровно двенадцать градусов, чтобы не обжигало горло.
— Так точно. И фужеры прогрели.
Анна выскользнула из-за портьеры и быстрым, но плавным шагом направилась к парадному входу. На ходу она поправила прическу, одернула идеально сидящий пиджак и натянула на лицо ту самую улыбку — уверенную, теплую, но не заискивающую. Улыбку профессионала.
Колонна черных внедорожников, сверкая фарами, вкатилась в ворота и, описав полукруг по расчищенной площади, замерла у крыльца. Из центральной машины, не дожидаясь, пока открывший дверь охранник закончит движение, вышел Леонид Игоревич Савин.