Он был именно таким, как на немногочисленных фотографиях в деловой прессе — подтянутый, седой, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, которые придавали ему не столько возраст, сколько значительность. Глаза — светлые, внимательные, цепкие — скользнули по фасаду усадьбы, по встречающим, по Анне, и она физически ощутила этот взгляд, как рентген, просвечивающий её насквозь.
— Анна Соколова, — произнес он, протягивая руку. Не для поцелуя, для крепкого, делового рукопожатия. — Наслышан. «Безупречный миг» — это вы.
— Леонид Игоревич, рада приветствовать вас в «Горлицах», — её голос звучал ровно, профессионально. — Позволите проводить вас и ваших гостей в каминный зал для аперитива? Основное действо начнется через час.
— А вы времени не теряете, — усмехнулся он, окидывая взглядом сияющий дом. — Докладывали, что тут месяц назад стройка была. Выглядит… впечатляюще.
— Мы старались оправдать ваше доверие, — кивнула Анна, разворачиваясь и жестом приглашая следовать за собой.
Гости потянулись внутрь. Десятки людей в смокингах и вечерних платьях, шуршащих шелком и излучающих запахи дорогого парфюма, заполняли холл. Анна краем глаза следила за их реакцией. Открытые рты, восхищенные вздохи, шепот: «Боже, какая красота», «Никогда не думал, что в такой глуши может быть такое». Она знала, что это лучшая похвала. Но сегодня она не чувствовала удовлетворения.
В кармане у сердца лежал Глеб. И каждое восхищенное восклицание отдавалось в ней болью. Они видели декорации. Они не видели душу. Они не знали, что эти стены помнят его шаги, что каждая трещина в лепнине — часть его памяти, что огонь в камине, который они сейчас обступали с бокалами, зажжен не для них, а для него. Был. Когда-то.
— Анна, — голос Лизы снова ворвался в наушник. — Проблема. Свет в малой гостиной моргает. Там должен быть фуршет для молодых сотрудников, а у нас стробоскоп какой-то.
— Иду, — ответила она и, извинившись перед гостями, скользнула в боковой коридор.
Малая гостиная, та самая, с роялем и заколоченным флигелем, была погружена в тревожный полумрак. Люстра мигала с пугающей ритмичностью, отбрасывая на стены дергающиеся тени. Денис уже стоял под ней с озадаченным лицом.
— Проводка, — сказал он, разводя руками. — Я не понимаю, мы же всё проверили. Щиток гудит, как улей.
Анна посмотрела на люстру. И вдруг, без всякой логики, она поняла. Поняла, что это неисправность. Что это сигнал. Что-то в доме, в его энергетике, было не так. Или кто-то… пытался сказать ей что-то.
Она положила руку на грудь. Лягушка была там, спокойная, тёплая. Но что, если…
— Денис, выйди на минуту, — сказала она неожиданно для себя.
— Что?
— Выйди. Мне нужно… подумать.
Денис, пожав плечами, вышел. Анна осталась одна в мигающем полумраке. Она достала из-под пиджака лягушку. Та лежала на её ладони, её мутные глаза смотрели в пустоту.
— Это ты? — прошептала Анна. — Ты пытаешься что-то сказать?
Люстра мигнула особенно ярко и… перестала. Свет загорелся ровным, тёплым, устойчивым потоком. Тишина. Анна смотрела на лягушку, и ей показалось, что по стеклу пробежала едва заметная дрожь. Или это её руки дрожали?
— Ты здесь, — выдохнула она. — Ты слышишь меня.
Она спрятала лягушку обратно, к сердцу, и вышла из гостиной. На пороге столкнулась с Лизой.
— Всё работает? — удивилась та, глядя на ровно горящий свет. — Денис сказал, мигало.
— Само прошло, — отрезала Анна. — Иди, готовься к сбору гостей в бальном зале. Через пятнадцать минут начало.
Она двинулась дальше, но теперь каждый её шаг, каждое действие были пропитаны двойственностью. Она улыбалась, раздавала указания, проверяла столы, оценивала подачу блюд. И одновременно она чувствовала. Чувствовала его присутствие как никогда остро. Он был не просто в кармане. Он был в каждой тени, в каждом скрипе половицы, в каждом блике света на хрустале. Он смотрел на этот бал её глазами.
И постепенно её восприятие начало меняться.
Она смотрела на гостей, заполнивших бальный зал, и видела не элиту бизнеса, а суетливую, шумную толпу. Они пили шампанское, но не чувствовали его вкуса. Они смеялись, но смех был дежурным, ритуальным. Они танцевали, но их тела были напряжены, а глаза скользили по сторонам, оценивая, кто на кого смотрит, кто с кем говорит, кто важнее. Это был не праздник. Это был ритуал поддержания статуса. Бал для других, но не для себя.
Вспомнились слова Глеба: «Чудо рождается из сбоя, из непредсказуемости, из трещины в плане». В этом празднике не было трещин. Он был идеален. И от этого — мёртв.