Савин с супругой танцевали в центре зала. Женщина, молодая, с идеальной укладкой и застывшей улыбкой, смотрела куда-то поверх плеча мужа. Савин держался безупречно, но его глаза, те самые цепкие глаза, иногда останавливались на часах, висевших над входом. Он считал время. Он хотел уйти. Или уже был где-то в другом месте.
Анна вспомнила, как они танцевали с Глебом вчера. Всего один танец. Без зрителей, без музыкантов, под тихий плеер. И это было больше, чем всё, что происходило сейчас в этом залитом светом зале.
— Анна Викторовна, — к ней подошёл официант с подносом. — Леонид Игоревич просит вас подойти.
Она кивнула и направилась к Савину, который уже отошёл от танцпола и стоял у камина с бокалом коньяка.
— Анна, — сказал он, когда она приблизилась. — Я смотрел ваше резюме. У вас безупречная репутация. Но сегодня я вижу нечто большее. — Он прищурился, вглядываясь в её лицо. — Вы сегодня… не здесь, да?
Анна внутренне похолодела.
— Простите? — переспросила она с вежливой улыбкой.
— Вы сделали всё идеально. Лучше, чем идеально. Но вы сами… отсутствуете. Как будто смотрите на всё это со стороны. Это хороший приём для режиссёра, но плохой — для человека. С вами всё в порядке?
Она смотрела на него, и впервые за долгое время ей захотелось сказать правду. Рассказать ему о Глебе, о проклятии, о стеклянной лягушке у сердца. Но она только улыбнулась шире.
— Спасибо за заботу, Леонид Игоревич. Просто немного устала. Последние дни были… насыщенными.
— Понимаю, — кивнул он. — Что ж, отдыхайте после праздника. Вы это заслужили. Мой помощник свяжется с вами по поводу бонуса.
Он отошёл, а Анна осталась у камина. Пламя плясало, отбрасывая тени на мраморных грифонов. Тех самых, между которыми она нашла лягушку. Она снова коснулась кармана. Он был там. Тёплый. Почти живой.
Вдруг музыка сменилась. Оркестр, нанятый Савиным, заиграл вальс. Тот самый. Не тот, что был вчера, но похожий — старинный, тягучий, полный той самой меланхолии, которая преследовала её последние дни.
Пары закружились по паркету. Женщины в блестящих платьях, мужчины в чёрном. Идеальные, выверенные движения. Анна смотрела на них, и вдруг её накрыло тоской. Не своей. Его. Глебовской тоской, вековой, безнадёжной, от которой нет спасения, кроме как наблюдать. Наблюдать, как другие живут, танцуют, любят, а ты — лишь тень на стене.
Она физически ощутила это чувство. Оно было холодным и тягучим, как патока, и заполнило всё её существо. Слезы навернулись на глаза, и она с трудом сдержала их, закусив губу.
— Анна Викторовна! — снова Лиза. — Торт! Повар говорит, что крем немного поплыл от тепла в кухне, нужно срочное решение!
— Сейчас, — ответила она, но голос прозвучал глухо.
Она не двинулась с места. Она смотрела на танцующих, и ей казалось, что она видит среди них его. Тень в смокинге, скользящую между парами, невидимую для других. Он кружил невидимую партнёршу, и его лицо было таким же печальным, как в тот момент, когда он сказал: «Завтра меня не будет».
— Анна! — голос Лизы стал настойчивее. — Пожалуйста!
Она моргнула. Тень исчезла. Только танцующие люди.
— Иду, — сказала она твёрже и оторвалась от камина.
Она прошла сквозь толпу, лавируя между гостями, и каждый шаг давался ей с трудом. Они улыбались ей, благодарили, кто-то даже чокался. Она отвечала автоматически, механически. Всё её существо было там, у сердца, где лежало хрупкое стекло.
На кухне было жарко и шумно. Повар метался вокруг огромного многоярусного торта, украшенного золотыми листьями и сахарными цветами. Крем действительно начал оплывать с одного бока, грозя разрушить всю конструкцию.
— Нужно срочно охладить! — крикнул он. — Но в холодильник он не влезет целиком!
Анна посмотрела на торт, и вдруг её осенило.
— Выносите на террасу, — сказала она. — Северная сторона, там минус. Но накройте тканью, чтобы не обветрился.
— На террасу? Там же гости! Увидят! — возразил повар.
— Увидят красиво сервированный стол для десерта, — отрезала Анна. — Мы скажем, что это такая подача — торт на морозном воздухе. Быстро!
Пока повар с помощниками суетились, Анна вышла на террасу через служебный выход. Здесь было темно и холодно. Морозный воздух обжёг лицо. Она отошла в угол, где её не было видно из окон, и достала лягушку.
Та лежала на ладони, и в свете, падающем из окон бального зала, Анна впервые увидела в глубине стекла что-то похожее на движение. Мерцание. Слабый, золотистый огонёк, пульсирующий в такт её собственному сердцу.
— Глеб, — прошептала она, поднося фигурку к губам. — Я знаю, что ты здесь. Я чувствую тебя. И мне… мне так жаль. Прости меня. За то, что не верила. За то, что требовала. За то, что не понимала.