Стекло под её губами чуть заметно потеплело. Или ей показалось? Она закрыла глаза. В голове зазвучал его голос, такой отчётливый, будто он стоял рядом:
— Ты ни в чём не виновата. Ты — первая, кто захотел увидеть. Спасибо тебе.
Она вздрогнула и открыла глаза. Никого. Только снег, тихо падающий с неба, и далёкая музыка из зала.
Она спрятала лягушку обратно и вернулась в дом. Праздник продолжался. Торт вынесли на террасу, и гости, заинтригованные, высыпали следом, фотографируя необычную подачу на фоне заснеженного парка. Савин, стоя в центре толпы, чокнулся с женой и что-то сказал, вызвав смех окружающих.
Анна смотрела на них из окна, и тоска не отпускала. Она была здесь, но не с ними. Она была с тем, кто лежал у её сердца. С тем, кто смотрел на этот праздник её глазами и молчал.
Ближе к полуночи, когда часы начали отсчитывать последние минуты старого года, Анна поднялась на второй этаж, в пустую галерею над бальным залом. Отсюда открывался лучший вид. Она села на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и достала лягушку. Посадила её рядом с собой, и они вместе смотрели вниз, на танцующих людей.
— Скучно тебе? — прошептала она.
В ответ — тишина. Но в тишине этой было что-то большее, чем любой разговор.
Когда часы пробили двенадцать, и зал внизу взорвался криками «Ура!» и звоном бокалов, Анна поднесла лягушку к лицу и тихо сказала:
— С Новым годом, Глеб. Я обещаю… я что-нибудь придумаю.
И в этот момент ей показалось, что внутри стекла, глубоко-глубоко, зажглась маленькая звезда. Или это был отблеск праздничного фейерверка за окном? Она не знала. Но впервые за весь вечер на её губах появилась настоящая, тёплая улыбка.
Праздник для других продолжался. А для неё начался другой. Самый важный в её жизни.
Глава 8. Искреннее желание.
До полуночи оставалось пять минут.
В бальном зале нарастал гул предвкушения. Гости, раскрасневшиеся от шампанского и танцев, сбивались в живописные группы, поправляя прически и галстуки перед главным отсчетом. Оркестр заиграл попурри из новогодних мелодий, создавая тот самый сладкий, щемящий фон, который должен был сопровождать момент чуда. Лиза металась с бокалами, Денис проверял фейерверки за окном, официанты замерли в готовности разнести игристое ровно в полночь.
Анна смотрела на всё это с галереи, и в груди у неё разрасталось что-то огромное, невыносимое, требующее выхода. Она больше не могла быть частью этого праздника. Не могла улыбаться, кивать, отдавать распоряжения, когда там, у самого её сердца, билась чужая, застывшая в стекле жизнь.
Она спустилась по лестнице, стараясь держаться теней, и скользнула в боковой коридор. Ноги сами принесли её в библиотеку. Ту самую, где была потайная дверь на чердак со звездами. Здесь было тихо. Только потрескивание дров в камине, который она велела затопить «для атмосферы», нарушало безмолвие. Тусклый свет от настольной лампы под зелёным абажуром выхватывал из темноты корешки старых книг — свидетелей сотен лет, десятков жизней, одной застывшей души.
Анна плотно прикрыла за собой тяжелую дубовую дверь, и шум праздника превратился в далекий, приглушенный гул, словно шум моря за стеной. Она подошла к камину, села на пушистый ковер перед ним, не чувствуя холода от каменного пола. Руки её дрожали.
Она расстегнула пиджак, потом блузку и осторожно, бережно, как величайшую драгоценность, достала из внутреннего кармана стеклянную лягушку.
Фигурка лежала на её ладони, теплая от долгого соприкосновения с телом. Огонь камина плясал в её мутных глубинах, и в этом мерцании Анне снова почудилось движение — слабая золотистая пульсация, похожая на биение сердца. Она смотрела на лягушку, и в голове проносились обрывки воспоминаний последних дней.
Его появление в бальном зале — невозмутимое, загадочное, в безупречном смокинге. Его голос, рассказывающий о спрятанной проводке прадедом. Его руки, ведущие её в танце по пустому паркету. Его глаза — янтарные, глубокие, с бездонной тоской, от которой у неё до сих пор сжималось сердце. И его слова: «Мое спасение в ваших руках. Вернее, в вашем сердце».
Она думала тогда, что это метафора. Поэтический образ сумасшедшего. Как же она ошибалась.
Часы в холле начали бить. Первый, тягучий удар разнёсся по дому, проникая даже сквозь закрытую дверь библиотеки. Полночь приближалась.
Анна поднесла лягушку к лицу, заглядывая в её слепые, золотисто-зеленые глаза. В них отражался огонь, и на миг ей показалось, что это не просто отражение — это взгляд. Её взгляд. Смотрящий на неё из стеклянного плена.