— Глеб, — прошептала она, и голос её сорвался. — Я не знаю, слышишь ли ты меня. Я не знаю, работает ли это вообще. Всю свою жизнь я строила механизмы. Идеальные, выверенные, где каждая деталь на своём месте. Я верила только в то, что можно просчитать, измерить, предусмотреть. Я боялась сбоев. Боялась трещин. Боялась того, что нельзя запланировать.
Второй удар часов. Где-то в бальном зале послышались крики «Ура!» и звон бокалов. Там начинался праздник. А здесь, в тишине библиотеки, начиналось нечто другое.
— Но ты — сбой, — продолжала Анна, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец покатились по щекам. — Ты — трещина в моём идеальном мире. Ты — то, чего не могло быть. И ты стал самым настоящим, самым живым, самым важным, что со мной случилось.
Она сжала лягушку в ладонях, чувствуя её хрупкость, её беззащитность.
— Знаешь, чего я боялась больше всего? — спросила она, глядя сквозь слёзы на огонь. — Не провала, не краха карьеры, не одиночества. Я боялась потерять контроль. Боялась, что если отпущу его, то рухну в какую-то бездну, из которой не выберусь. Я всю жизнь строила крепость из расписаний и списков, чтобы не чувствовать эту бездну под ногами.
Третий удар часов. Гул за стеной усилился — начался отсчёт. Десять! Девять! Восемь! — кричали голоса, сливаясь в общий хор.
— А потом появился ты, — выдохнула Анна. — Ты, который живёт в невозможном. Ты, который веками ждал. Ты, который смотрел на меня и видел не исполнителя, не механизм, а… живое сердце. Ты научил меня видеть чудеса в трещинах. Ты показал мне, что контроль — это тюрьма. А настоящая свобода — в том, чтобы отпустить.
Семь! Шесть! Пять! — доносилось издалека.
— Я не знаю, получится ли, — голос её дрожал, но в нём появилась небывалая, пугающая её саму решимость. — Я не знаю, что будет завтра. Я не знаю, существует ли вообще магия, или это просто моё безумие. Но я знаю одно.
Четыре! Три! Два!
— Я хочу тебя, Глеб, — прошептала она, глядя прямо в мутные стеклянные глаза. — Настоящего, живого, рядом с собой. Не на день, не на ночь, не на праздник. Навсегда. Я хочу просыпаться и видеть твои глаза. Я хочу спорить с тобой о тайминге и чудесах. Я хочу танцевать с тобой под старую музыку и не думать, кто на нас смотрит. Я хочу… — Она запнулась, всхлипнула и закончила почти беззвучно: — Я хочу любить тебя. По-настоящему. Без страха. Без контроля. Просто любить.
Один!
Громогласное «Ура!» прокатилось по дому, фейерверки за окнами рассыпались разноцветными искрами, освещая библиотеку вспышками красного, зелёного, золотого. Шампанское лилось рекой, люди обнимались и кричали. А здесь, в тишине, Анна поднесла стеклянную лягушку к губам и поцеловала её. Поцеловала так, как целовала бы его самого — нежно, отчаянно, вкладывая в этот поцелуй всё, что накопилось за эти дни: страх, надежду, нежность, вину, и ту самую, новую, пугающую и прекрасную любовь.
Стекло под её губами было тёплым. И вдруг оно дрогнуло.
Анна отстранилась, глядя на фигурку расширенными глазами. Ничего не происходило. Лягушка лежала на её ладони всё такая же — мутная, стеклянная, холодная. Только отблески фейерверков плясали на её поверхности.
Тишина. Пустота.
Отчаяние накрыло Анну с головой. Тяжёлое, беспросветное, ледяное. Она сжала фигурку в кулаке, прижала кулак к груди, к тому самому месту, где билось её сердце, и зарыдала. Беззвучно, содрогаясь всем телом.
— Нет, — прошептала она сквозь слёзы. — Нет, пожалуйста… Я же… я же всё сказала. Я же правда… Я люблю тебя. Я…
Она не могла больше говорить. Комок в горле душил её. Всё было напрасно. Её признание, её отчаянная надежда, её первый в жизни шаг в бездну без страховки — всё разбилось о молчание стекла.
И вдруг.
Она почувствовала это — тепло. Не то привычное тепло от её тела, а другое, живое, пульсирующее, идущее изнутри фигурки. Оно обожгло ладонь, и Анна, вскрикнув, разжала пальцы.
Лягушка не упала. Она зависла в воздухе в нескольких сантиметрах от её руки, окружённая слабым золотистым свечением. Анна смотрела на это, не в силах пошевелиться, забыв дышать. Свечение усиливалось, становилось ярче, теплее. И вдруг раздался звук — тихий, едва уловимый хруст. Треск.
По стеклянной поверхности фигурки побежали трещины. Тонкие, как паутинки, они расходились во все стороны, покрывая лягушку причудливой сетью. Свет пробивался сквозь эти трещины, ослепительный, живой.
Анна зажмурилась на мгновение, ослеплённая вспышкой. А когда открыла глаза…