На ковре перед камином, на том самом месте, где только что висела в воздухе стеклянная лягушка, стоял он. На коленях, тяжело дыша, словно после долгого бега. Глеб.
Он был в том самом смокинге, в котором она впервые увидела его. Белая рубашка, чёрная бабочка, тёмные волосы, падающие на лоб. Его лицо было бледным, почти прозрачным, но глаза… глаза горели тем самым янтарным светом, который она видела в глубине стекла. Только теперь они были живыми. Настоящими. Смотрящими прямо на неё.
— Глеб! — выдохнула Анна, и это было не имя, а крик души.
Он медленно, будто учился двигаться заново, поднял руку и коснулся её щеки. Его пальцы были тёплыми. Живыми. Он провёл по мокрой от слёз дорожке, стирая влагу.
— Ты… — прошептал он, и голос его звучал хрипло, срываясь, как у человека, который не говорил сто лет. — Ты растаяла. Твоё сердце… оно растопило лёд. Я свободен.
Анна смотрела на него, боясь моргнуть, боясь, что он исчезнет, растворится, как мираж. Но он был здесь. Реальный, тёплый, и самое главное её.
— Я думала… — начала она и всхлипнула. — Я думала, не сработало. Я думала, я опоздала. Я думала…
— Тсс, — он приложил палец к её губам, останавливая этот поток отчаяния. — Ты не опоздала. Ты пришла ровно тогда, когда была нужна. Ровно тогда, когда твоё сердце было готово.
Он смотрел на неё, и в его глазах стояли слёзы. Настоящие, живые слёзы человека, который сто лет не мог плакать.
— Я слышал каждое твоё слово, — сказал он тихо. — Всё это время, пока был там… я слышал. Чувствовал твоё тепло. Твоё сердце билось рядом, и это было единственное, что держало меня. Я боялся, что ты не поймёшь. Боялся, что испугаешься. Но ты…
Он не договорил. Анна, не выдержав, бросилась к нему, обхватила его шею руками, прижалась всем телом, вдыхая запах — тот самый, старый, знакомый, книжный, с нотками полыни и дыма. Запах, который она уже считала потерянным навсегда.
Он обнял её в ответ. Крепко, до хруста, будто боялся, что она тоже может исчезнуть. Его руки сжимали её спину, зарывались в волосы, гладили по голове. Он что-то шептал, бессвязное, наверное, на языке, которого она не знала, но смысл доходил до сердца без перевода.
— Спасибо, — выдохнул он наконец по-русски, уткнувшись лицом в её волосы. — Спасибо, что поверила. Спасибо, что не побоялась. Спасибо, что… полюбила.
Анна отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Она провела руками по его щекам, по лбу, по губам — проверяя, ощупывая, убеждаясь. Он был настоящим. Самым настоящим в её жизни.
— Я люблю тебя, — сказала она просто. Без пафоса, без подготовки. Просто констатируя факт, который был теперь очевиден им обоим. — Я люблю тебя, Глеб. И мне всё равно, сколько тебе лет, откуда ты и как это вообще возможно. Ты — моё чудо. Моя трещина в реальности. Моё… всё.
Он улыбнулся. Впервые за всё время она видела на его лице такую улыбку — открытую, счастливую, без тени меланхолии. Он выглядел… живым. По-настоящему живым.
— Я тоже, — сказал он и, наклонившись, поцеловал её.
Это был не тот почти-поцелуй из бального зала, прерванный звонком. Это было нечто совсем иное. Медленное, глубокое, наполненное всей тоской ста лет ожидания, всей нежностью, всей благодарностью. Её губы отвечали ему, и мир вокруг перестал существовать. Не было ни библиотеки, ни камина, ни фейерверков за окнами. Были только они двое и это невозможное, расплавленное время.
Они оторвались друг от друга, только когда не хватило дыхания. Анна, смеясь и плача одновременно, уткнулась лбом в его плечо.
— Что теперь будет? — спросила она.
— Не знаю, — честно ответил он. — Я никогда не был по эту сторону. Но что бы ни было, мы будем вместе. Если ты, конечно, не передумала.
— Передумала? — она подняла на него глаза, всё ещё мокрые, но уже сияющие. — Глеб, я только что расколдовала принца из стеклянной лягушки. Какие могут быть «передумала»?
Он рассмеялся. Коротко, удивлённо, словно сам не ожидал от себя такого звука.
— Принц? — переспросил он. — Я скорее уж заколдованный хранитель руин.
— Хранитель руин, который теперь будет хранить меня, — парировала она. — Идёт?
— Идёт, — кивнул он и снова поцеловал её. На этот раз короче, но не менее нежно.
Где-то за окнами продолжали греметь фейерверки. В бальном зале гремела музыка. А в библиотеке, у камина, сидели двое. Она — в строгом пиджаке, с размазанной тушью и счастливыми глазами. Он — в смокинге, который был на нём в ночь его смерти сто лет назад, и который теперь стал символом его возрождения.
— Кстати, — сказала Анна, когда они немного успокоились и просто сидели, обнявшись, глядя на огонь. — У меня там, в бальном зале, двести гостей, босс и куча недопитых бокалов. Мне, наверное, надо вернуться.