Он повернулся, обнял её, прижал к себе. Она подняла голову, и они снова поцеловались — долго, медленно, смакуя эту новую, удивительную возможность — целоваться, когда хочешь, без оглядки на призраков и проклятия.
— Пойдём, — сказал он, отрываясь от её губ. — Я покажу тебе свою комнату. Настоящую. Ту, где я жил… до всего.
Они прошли через анфиладу залов, уже не парадных, а тёмных, таинственных, освещаемых только лунным светом, пробивающимся сквозь высокие окна. Глеб вёл её уверенно, как вёл по парку к леднику, как вёл в танце по паркету. Только теперь в его прикосновениях было нечто большее — собственническое, нежное, трепетное.
Комната оказалась на втором этаже, в самом конце коридора, куда Анна раньше не заходила. Глеб толкнул дверь, и они вошли в пространство, словно законсервированное временем.
Это была не та комната, где он оставил смокинг. Это была настоящая жилая комната — с большой дубовой кроватью под балдахином, с тяжёлым платяным шкафом, с письменным столом, заваленным книгами и бумагами, с камином, в котором уже был разожжен огонь (кто-то позаботился — может быть, сам дом, может быть, его память). На стенах висели фотографии в рамках — чёрно-белые, пожелтевшие, с людьми в старомодной одежде. Семья. Его семья.
— Здесь всё так и осталось, — сказал Глеб, оглядываясь. — Когда это случилось… меня, наверное, искали. Но в комнату не заходили. А потом пришли другие люди, чужие. И для них это была просто комната в заброшенном доме. Они брали что-то, но многое осталось. Как будто ждало.
Анна медленно прошлась по комнате, касаясь вещей кончиками пальцев. Кожаный переплёт ежедневника на столе. Перьевая ручка, засохшая, с остатками чернил. Пепельница с окаменевшим окурком папиросы. На туалетном столике — щётка для волос с серебряной монограммой «Г.А.», запонки, флакон одеколона с едва уловимым, выветрившимся запахом.
— Это всё твоё, — прошептала она. — Настоящее.
— Было моим, — поправил он. — Теперь это просто вещи. Я… я другой. Тот Глеб, что жил здесь, умер сто лет назад. А тот, кто стоит перед тобой… он родился только сегодня. В твоих руках.
Она обернулась. Он стоял у камина, и огонь освещал его лицо снизу, делая его ещё более загадочным, но теперь в этой загадочности не было ничего пугающего. Только красота. Только глубина.
— Иди сюда, — позвал он тихо.
Она подошла. Он взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза долгим, изучающим взглядом.
— Какая же ты… — начал он и запнулся, подбирая слово. — Настоящая. Я сто лет наблюдал за людьми. Думал, что знаю о них всё. Их суету, их страхи, их мелкие страсти. Но ты… ты другая. Ты пришла и сломала все мои представления.
— Я просто делала свою работу, — улыбнулась она.
— Нет, — покачал он головой. — Ты делала не работу. Ты делала чудо. Для других. А потом для меня.
Он поцеловал её — легко, в уголок губ, в щёку, в висок, в закрытые веки. Она зажмурилась от удовольствия, чувствуя, как по телу разливается тепло, не имеющее отношения к камину.
— Я боюсь, — вдруг призналась она шёпотом.
— Чего? — он замер, глядя на неё с тревогой.
— Что это сон. Что я проснусь, а ты снова… там. В стекле. На камине. И ничего не было.
Глеб взял её руку и приложил к своей груди. Сердце билось сильно и ровно.
— Чувствуешь? — спросил он. — Я живой. Я здесь. И я никуда не денусь. Обещаю.
— Ты не можешь обещать, — возразила она. — Мы не знаем, как это работает. Вдруг проклятие вернётся? Вдруг ты снова…
— Нет, — перебил он твёрдо. — Я чувствую это. Оно ушло. Навсегда. Ты разбила его не поцелуем, Анна. Ты разбила его сердцем. Своим настоящим, живым, смелым сердцем. Такое не восстанавливается.
Она смотрела на него, и постепенно страх отпускал, таял, как тот снег в её волосах на чердаке. Осталось только доверие. Тёплое, глубокое, абсолютное.
— Раздевайся, — сказала она вдруг.
Он опешил.
— Что?
— Я хочу увидеть тебя. Настоящего. Без одежды, без масок, без всего. Просто тебя.
Он улыбнулся той самой новой, счастливой улыбкой, которая так шла его лицу. Медленно, не спеша, он начал расстёгивать запонки на рубашке. Она смотрела, не отрываясь, на каждое движение его пальцев. На то, как открывается сначала шея, потом ключицы, потом грудь.
Он был прекрасен. Не мускулистый атлет, но мужчина с телом, хранящим память о другой эпохе — подтянутым, стройным, с бледной, почти аристократичной кожей. Она подошла, провела рукой по его груди, чувствуя, как под ладонью вздрагивают мышцы.
— Ты холодный, — сказала она.