— Всегда был, — ответил он. — Даже до… всего. Моя мать говорила, что у меня кровь рыбы. Холодная.
— Ничего, — улыбнулась она, прижимаясь к нему всем телом. — Я тебя согрею.
Он обнял её, и его руки начали расстёгивать её блузку. Неуклюже, с непривычки — сто лет без практики сказывались. Она тихо засмеялась, помогая ему.
— Прости, — смутился он. — Я, кажется, разучился.
— Ничего, — повторила она. — Мы заново научимся. Всему заново.
Когда они оба освободились от одежды и стояли друг напротив друга в свете камина, Анна вдруг почувствовала небывалую, острую уязвимость. Не перед ним — перед миром. Она всегда прятала своё тело под строгими костюмами, под бронёй профессионализма. А теперь стояла обнажённая перед человеком, который видел её насквозь ещё тогда, когда был лягушкой в её кармане.
— Не прячься, — попросил он тихо, заметив, как она инстинктивно повела плечами, пытаясь прикрыться. — Ты прекрасна. Самая прекрасная из всех, кого я видел. А я видел много.
— Кого ты мог видеть? — фыркнула она, но плечи расправила. — Ты же из дома сто лет не выходил.
— Гости приезжали, — улыбнулся он. — Дамы в кринолинах, в платьях с турнюрами. Красивые, накрахмаленные, как куклы. Но ни одна из них не стоит твоего мизинца. Потому что ты живая. Настоящая. Моя.
Последние слова он произнёс с такой интонацией, что у Анны перехватило дыхание. Моя. Он сказал «моя». И это было самое прекрасное слово на свете.
Он подошёл, взял её за руку и подвёл к кровати. Балдахин был пыльным, но постельное бельё — чистым, пахнущим лавандой и временем. Они легли, и он укрыл их обоих тяжёлым шерстяным одеялом.
— Расскажи мне всё, — попросила Анна, устраиваясь у него на плече, водя пальцем по его груди, вырисовывая невидимые узоры. — Всё, что было. Как ты жил, что чувствовал. Я хочу знать.
И он рассказал. Голос его звучал ровно, иногда срываясь на хрипоту, когда воспоминания становились слишком острыми. О детстве в усадьбе, когда она была полна жизни, гостей, смеха. О первой любви — к соседской девушке, которая вышла замуж за другого и уехала в Петербург. Об отце — суровом, справедливом, который учил его управлять имением и ценить каждый день. О революции, которая приближалась, как грозовая туча, и о той глупой, бессмысленной дуэли, которая оборвала всё.
— Я не хотел стрелять, — сказал он, глядя в потолок. — Мы поссорились из-за ерунды. Он оскорбил мою знакомую, я вызвал его. Долг чести. Дурацкий, бессмысленный долг. Он выстрелил первым. И я упал. А потом… потом была темнота. А после — я очнулся здесь. В этой комнате. И понял, что не могу выйти за ворота. Что-то держало.
— И сто лет ты был один? — прошептала Анна, чувствуя, как сжимается сердце.
— Не совсем один. Были люди. Сначала — новые хозяева, потом — советские учреждения, потом — запустение. Я наблюдал. Иногда пытался вмешаться — напугать, привлечь внимание. Но никто не видел. Никто не слышал. Я стал частью интерьера. Призраком, о котором ходят легенды, но в который никто не верит.
Он замолчал. Анна приподнялась на локте, заглянула ему в лицо. В глазах его стояла та самая вековая тоска, которую она видела раньше. Но теперь рядом с ней было что-то ещё — надежда. Робкая, новая.
— А потом появилась ты, — продолжил он, поворачиваясь к ней. — Ворвалась в дом со своими списками, с этой яростью, с этим отчаянным желанием всё контролировать. Ты была такая… живая. Такая непохожая на всех, кого я видел. Я заинтересовался. А потом, когда ты нашла лягушку и поставила на камин, я почувствовал что-то странное. Связь. Ты коснулась её, и во мне что-то дрогнуло.
— Это было в первый день, — вспомнила Анна. — У меня пальцы покалывало.
— Да. Это был я. Пытался до тебя достучаться. Но ты не поняла. И тогда я решил появиться сам. Рискнул. И не прогадал.
Она улыбнулась, вспоминая ту первую встречу в бальном зале.
— Я думала, ты сумасшедший. Или вор. Или актёр, нанятый Савиным для атмосферы.
— А я думал, ты прогонишь меня, — признался он. — Но ты не прогнала. Ты приняла условия. Ты стала слушать. И каждый раз, когда ты убирала лягушку в карман, к сердцу… я чувствовал такое тепло, такое… я не могу описать. Это было как возвращение к жизни.
— Значит, ты всё время был там? — изумилась Анна. — В кармане? Чувствовал всё?
— Всё, — кивнул он. — Твоё сердцебиение. Твоё дыхание. Твой страх. Твою нежность, когда ты гладила карман, думая, что никто не видит. Я был с тобой каждую секунду. И я влюблялся. Сильнее с каждым часом.
— А я думала, это я схожу с ума, — засмеялась Анна. — Разговариваю со стекляшкой.
— Ты разговаривала со мной, — поправил он. — И я слышал. Каждое слово.
Она задумалась, переваривая эту информацию. Выходит, он был свидетелем всех её истерик, всех сомнений, всей этой внутренней борьбы.