Она встала и начала одеваться. Глеб с интересом наблюдал за этим процессом — как она натягивает джинсы, застёгивает блузку, поправляет волосы перед маленьким зеркалом на стене.
— Ты смотришь на меня, как на экспонат, — заметила она, поймав его взгляд в отражении.
— Я смотрю на тебя, как на чудо, — поправил он. — Сто лет не видел, как одеваются женщины. В моё время этот процесс был гораздо сложнее. Корсеты, многочисленные юбки, застежки на спине…
— Бедные женщины, — фыркнула Анна. — Рада, что я живу сейчас.
— Я тоже рад, — серьёзно сказал Глеб. — Потому что сейчас есть ты.
Она закончила одеваться и протянула ему руку.
— Идём завтракать и разговаривать. У нас куча дел.
Кухня усадьбы была огромной, с чугунной плитой, которая, к удивлению Анны, работала, с длинным дубовым столом, за которым, наверное, когда-то обедала прислуга, и с окнами, выходящими в замёрзший сад. После вчерашнего пиршества здесь царил лёгкий хаос: немытая посуда, остатки продуктов, забытые кем-то фартуки.
— Ну и бардак, — констатировала Анна, оглядывая поле боя. — Ладно, сначала кофе, потом уборка.
Она нашла турку, настоящую, медную, явно оставшуюся с прежних времён, кофе в герметичной упаковке, который привезли повара, и воду. Пока кофе варился, она нашла в холодильнике яйца, масло, какой-то сыр и вчерашний багет. Глеб сидел за столом и наблюдал за её движениями с тем же завороженным интересом, с каким смотрел, как она одевается.
— Ты умеешь готовить? — спросил он.
— Я умею делать яичницу и варить кофе, — усмехнулась она. — Этого достаточно, чтобы выжить. Всё остальное — доставка.
Через десять минут на столе дымилась яичница с помидорами и сыром, лежали ломти поджаренного багета, и стояли две чашки с кофе. Анна плеснула в свою немного сливок, в его — оставила чёрным, как пила когда-то в студенчестве, до того как стала следить за фигурой.
— Пробуй, — скомандовала она.
Глеб осторожно поднёс чашку к губам, отпил маленький глоток. На его лице отразилась сложная гамма чувств — от удивления до лёгкого шока.
— Это… интересно, — вынес он вердикт. — Горько. Но потом… послевкусие. Оно тёплое.
— Кофе — это наркотик, — объяснила Анна, с наслаждением делая глоток. — Мягкий, легальный. Без него утро не начинается.
— Выходит, ты наркоманка, — констатировал Глеб.
— Выходит, да, — рассмеялась она. — Привыкай. У меня куча вредных привычек.
— Например?
— Например, я постоянно всё контролирую. Истерично. До последнего винтика.
— Это я уже заметил, — улыбнулся он. — Но вчера ты отпустила контроль.
— Вчера был особенный день, — мягко сказала она. — Но вообще, если мы будем вместе… тебе придётся мириться с моими списками и графиками. Я не могу иначе.
— Я не против списков, — пожал плечами Глеб. — Я сто лет жил без них и знаешь… скучал по порядку. Может, ты научишь меня?
Они ели и разговаривали. Обо всём сразу — перескакивая с темы на тему, как это бывает у людей, которым не нужно подбирать слова, потому что они уже всё поняли друг про друга.
— Что теперь будет? — спросила Анна, когда с яичницей было покончено и они просто сидели, глядя друг на друга, сжимая горячие чашки.
— В каком смысле?
— В практическом. У тебя есть документы?
Глеб задумался.
— Документы… да. Где-то должны быть. В этой комнате, в ящике стола. Паспорт старого образца, свидетельство о рождении, какие-то бумаги от имения. Но им всем больше ста лет.
— Значит, нужны новые, — резюмировала Анна. — Это решаемо. У меня есть знакомые юристы. Можно восстановить, доказать родство, получить современные документы. Это займёт время, но возможно.
— Ты думаешь, кто-то поверит, что я — это я? — усмехнулся он. — Человек, родившийся в 1887 году и выглядящий на тридцать пять?
— Мы придумаем легенду, — спокойно сказала Анна. — Ты — потомок. Тёзка. Внешнее сходство объяснимо генетикой. А документы… найдём старые фотографии, сделаем запросы в архивы. Люди верят в то, во что хотят верить.
Глеб смотрел на неё с восхищением.
— Ты всё можешь, да?
— Я организатор событий, — усмехнулась она. — Моя работа — решать нерешаемые задачи. Организовать человеку новую жизнь — это просто следующий уровень.
Он рассмеялся, и этот смех — свободный, счастливый — был лучшей наградой.
— А усадьба? — спросила Анна. — Что с ней будет?
— Она моя, — просто сказал Глеб. — По всем документам, которые у меня есть, я — последний законный владелец. Советская власть национализировала, но сейчас… сейчас многие возвращают. Если я докажу права, смогу оформить владение.