Она обшарила все. Под кроватями, в чулане, за дверями. Ничего. Ее холодная ярость, копившаяся днями, достигла точки кипения. Она стояла посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, и дышала коротко, отрывисто, как загнанный зверь. Рациональные объяснения закончились. Это была не халатность. Это была личная война. Война места против нее.
— Лиза! Денис! — ее голос, хриплый от крика и простуды, разорвал тишину флигеля.
Они вбежали,испуганные.
—Кто брал ящик с игрушками?
Они переглянулись.Оба отрицательно замотали головой.
—Мы его не трогали, Анна Викторовна. Клянемся.
—Он не мог испариться! — выкрикнула она. — Искать. Всю усадьбу. Перевернуть каждый сантиметр.
Сама она схватила мощный тактический фонарь и вышла в ночь. Оттепель сменилась резким, колючим морозцем. Небо было черным, беззвездным, а усадьба, частично подсвеченная прожекторами, которые Денис кое-как подключил, отбрасывала чудовищные, искаженные тени. Она шла, не чувствуя холода, направляя луч света во все темные углы, под все навесы. Ее мысли крутились вокруг Савина, который должен был прибыть через сутки. Вокруг позора, провала, краха карьеры. Вокруг этого немого, насмешливого дома.
Инстинктивно она направилась к главному зданию. Массивная дверь со змеиными ручками была приоткрыта. Она толкнула ее плечом, и та, как всегда, издала тот самый протяжный, живой стон.
Холл был погружен во мрак. Луч фонаря выхватывал из тьмы мраморные плиты, призрачные очертания лестницы, отсветы в пустых глазницах окон. Тишина была абсолютной, гнетущей. Она прошла в столовую — пусто. В кабинет — пусто. И тогда она услышала музыку.
Тихий, далекий, фрагментарный звук. Не мелодия, а скорее эхо мелодии, доносящееся из глубины дома. Старый вальс. Искривленный временем, будто играемый на расстроенном инструменте где-то под землей. Он вел ее.
С сердцем, колотящимся где-то в горле, Анна прошла через анфиладу комнат и остановилась у дверей в бальный зал. Двустворчатые, обитые потрескавшимся бархатом двери были закрыты. Из-под них струился слабый, мерцающий свет. И звучала та самая музыка — теперь чуть громче.
Взбешенная, вне себя от гнева и странного, леденящего любопытства, она вдавила тяжелую латунную ручку и втолкнула дверь.
Бальный зал предстал перед ней в неожиданном виде. Не как склад строительного хлама, каким он был днем, а как… заброшенная сцена. Гигантское помещение с хорами для музыкантов, высокими арочными окнами и паркетом, покрытым толстым слоем пыли, было погружено в полумрак. Единственным источником света был камин — тот самый, огромный, в котором она нашла лягушку. В нем пылал живой огонь, настоящее пламя, которое отбрасывало трепетные, танцующие тени на стены и потолок.
А перед камином, спиной к ней, стоял человек.
Он был одет в смокинг. Безупречный, классический, из чёрного бархата, сидящий на нем так, слово был сшит непосредственно на его теле. Его осанка была прямой, но непринужденной, одна рука была заложена за спину, в другой он держал бокал с темной жидкостью. Он смотрел на огонь, слегка склонив голову, будто прислушиваясь к той самой искаженной музыке, которая теперь, с ее приходом, словно бы затихла, растворившись в потрескивании поленьев.
Анна замерла на пороге, фонарь в ее руке выхватил из мрака фигуру незнакомца. Все в ней кричало об опасности, о нарушении всех мыслимых правил. Но больше всего ее поразила… его уместность. Он выглядел так, будто принадлежал этому месту. Будто камин, и мрак, и сам зал существовали только как фон для него.
— Вы кто? — ее голос прозвучал резко, срывающе, нарушая зачарованную тишину. — Что вы здесь делаете? Это частная территория!
Мужчина медленно, очень медленно повернулся.
И тогда она увидела его лицо. И глаза.
Ему на вид было лет тридцать пять. Черты лица — правильные, четкие, но не броские, а скорее замкнутые, отстраненные. Классические. Темные волосы, зачесанные назад, открывали высокий, чуть слишком белый лоб. Но глаза… Они были цвета старого янтаря или коньяка, застывшего в толстом бокале. Не теплыми, а глубокими, мерцающими изнутри темным, фосфоресцирующим светом. В них не было ни удивления, ни страха, лишь спокойное, чуть меланхоличное любопытство. Он смотрел на нее так, будто ждал этого вопроса. Будто ждал ее.