И Брайан согласился.
Сонастройка двух разумов заняла неделю. Действовать надо было максимально деликатно, чтобы не вызвать отторжения у принимающей стороны. Брайан был сильно взволнован предстоящим погружением Николя в мир жены, поэтому ещё раз поаплодировал уму и настойчивости изобретателю Перемещения: муж Айоко чувствовал, что был бы не в состоянии держать себя в руках и действовать мягко и методично.
Николя предпринимал отчаянную попытку по внедрению в сознание Айоко, отдавая отчёт в том, что она может его не выпустить и навсегда оставить в себе, слиться с ним. Однако это всё, что он мог сделать для Брайана. И не потому, что тот был готов перегрызть ему глотку и судиться до скончания веков. Нет. Николя чувствовал себя ответственным за такое состояние молодой женщины.
Он знал, что нельзя ставить сознание сломанного человека перед фактом, что мир, в котором они оказались, – выдумка, фикция. Это может свести человека с ума. Мало того, что Николя остался бы запертым в чужих больных мыслях, страшнее было потерять призрачную надежду на благополучный конец всей этой истории.
Пара часов, проведённых Николя в «гостях» у Айоко, растянулись в сознании женщины на месяцы.
Его возвращение было лёгким, не имело ни для него, ни для клиентки никаких серьёзных последствий, кроме того, поселив свой образ в мире Айоко, установив между ними дружественную связь, он оставил как бы чёрный ход для себя и мог вернуться вновь.
К сожалению, особых успехов эта разведка боем не принесла, но и не усугубила состояние женщины. Такое положение вещей можно было назвать победой в небольшой битве.
Усталый, Николя сидел рядом с Брайаном у койки его супруги.
– Так она хорошо выглядит? – в который раз спросил Брайан, пропуская мимо ушей ответ раз за разом.
– У слона на голове рог, – бесцветным голосом произнёс Николя, которому надоело отвечать на вопрос, если ответ не слышат.
Возникла пауза.
– Что? – переспросил Брайан и развернулся к собеседнику.
Николя улыбнулся одними губами.
– О, я всё же привлёк Ваше внимание!
– Простите, Николя, я просто так рассчитывал, что всё удастся. Мне горько от неудачи.
– Я не назвал бы это неудачей. Мы сможем снова впустить меня к ней, и я снова поговорю с ней. Пока что она «играет» с моим образом, это тоже неплохо.
– Страдает? – невпопад спросил Брайан, найдя в себе силы задать этот непростой прямой вопрос.
– Страдает, – подтвердил Николя, не считая нужным скрывать очевидное. – Она убедила себя, что Вы совершаете перемещение за перемещением и не появляетесь теперь в том мире вовсе. О, и у вас есть собака.
– Собака?
– Да. Я так понимаю, что в реальности её никогда не было.
– Не было, – вздохнул Брайан. – Я боюсь собак. В детстве меня укусили.
– Понятно, – кивнул его собеседник. – Брайан, а почему гортензии?
– Она их очень любит. Она же выросла без родителей: отец исчез, как только мать Айоко сказал ему о беременности. Когда ей был год, то мать оставила её бабушке. Та очень любила свой сад. И внучку. Поэтому у Айоко детство можно назвать благополучным, насколько это возможно в такой ситуации. Бабушка неоднократно пыталась вырастить гортензии, но почему-то они плохо росли на той почве. Айоко… После смерти бабушки даже хотела сделать татуировку с ней, но мы тогда уже встречались, и я запретил. Не знаю почему, просто хотел, чтобы она сделала так, как я сказал. Она как-то купила себе этот цветок в кадке, поставила на крыльце дома. Я в тот вечер сидел в баре с друзьями, напился и разбил горшок, сломал цветок. Я просто не люблю всё это вот, хотел, чтобы было по-моему, не было этой… нежности и мелочей этих… женских… Потом оказалось, что она купила эту гортензию, чтобы посадить на могиле бабушки. Мы крупно поссорились. Но она простила меня. Как всегда. Она всегда прощала меня. И я… И я был рад этому, потому что я знаю, какое я на самом деле ничтожество. Я всё ломаю, Николя. Всё, к чему прикасаюсь, разрушаю и прекращаю в пыль. Поэтому я была так благодарен ей, что она терпит меня, остаётся со мной, даже если я причиняю ей боль. Но это же ненормально, верно?
– Вы ей изменяли, – вместо ответа продолжил свой мини-допрос Николя. Ему как никогда было важно узнать обо всём. – Часто?
– Да.
– Думаете, она знала?
– Скорей всего. Но предпочитала молчать. Потому что… Я не знаю почему. Вернее… Мне кажется, что и она закрывала глаза на очевидное. И ей не хотелось что-то решать. А я просто не могу остановиться.
– Если она вернётся, то что будет?
– Скорей всего я снова стану ей изменять. Я понимаю, что могу обратиться за помощью. Но… Когда она вернётся, мне явно будет не до этого.