Связь с семьей только устная, от них передавали ему слова Кати, а ей посланник передавал весточки от мужа, никаких писем или записок — подвергать людей опасности ни к чему. Иногда Герман ходил к протоке, покрывшейся льдом, зима в тот год выдалась суровая, смотрел вдаль, там наши, там жена и сын.
В конце января снова пожаловал Кенинг, пожелал побеседовать с ним. Герман решил беседовать в одном из залов, а не в кабинете, этих щепетильных «хозяев» задевает любой чих, нельзя же сидеть за столом в кресле директора, а Кенинг на простом стуле. А в креслах как будто на равных, Герман тоже не в униженном положении. За креслом гостя, чтоб он пропал, стали два немца в военной форме и с автоматами.
— Мне интересны некоторые особенности вашей страны, — начал Кенинг.
— Я к вашим услугам, — сказал Герман, конечно, без подобострастия.
— Скажите, господин Тормасов, почему русские так отчаянно и глупо сопротивляются?
— Раз сопротивляются, то не считают это глупым.
— Но почему?
— Потому что знают, что защищают.
— Что же именно? — усмехнулся градоначальник.
— Вы что хотите услышать, правду или что приятно вашим ушам?
— Разумеется, правду.
Кенинг подался корпусом назад, опираясь спиной о кресло, соединил кончики длинных пальцев друг с другом и держал их у лица, а Герман говорил:
— Раньше как было: родился крестьянином и до самой смерти оставался крестьянином, рабочим родился — туда и дорога, не имели возможностей что-то изменить в себе и в своей жизни. Теперь люди, простые люди, те самые крестьяне и рабочие, которых большинство, получили возможность учиться, заниматься наукой, искусством, осваивать новые профессии, новые земли, творить и создавать. Эти простые люди шагнули в разных сферах далеко, им нравятся возможности. Все на этой земле принадлежит им, поэтому защищают и будут защищать до последнего вздоха.
— Вы хотите сказать, что мы не победим?
— Это вы сказали, господин Кенинг.
— Мы уже победили, положение красных безнадежно. Мы под Москвой, Красная армия терпит поражение. Скоро мы войдем в Москву.
«Ага, войдешь и выйдешь вперед ногами, как выходили до тебя», — мелькнула мысль в голове Германа. Может, следовало бы промолчать, но он напомнил, правда, без интонационной окраски:
— Наполеон тоже вошел в Москву. И поляки входили.
Пожалуй, впервые на лице Кенинга появилось нечто наподобие эмоции, он чуть заметно усмехнулся:
— Намекаете, что русские прогнали их, прогонят нас? Уверяю, господин Тормасов, у нас будет другая история, мы здесь навсегда.
Видя, что Герман Тормасов не реагирует на самонадеянные обещания, холоден, Кенинг сменил тему:
— Мне кое-что непонятно… Вы слишком отличаетесь от здешних жителей, вы похожи на скандинава, в вас угадывается голубая кровь и белая кость, я угадал?
— Угадали. Мой род ведет начало от боярина Тормасова, жившего в шестнадцатом веке. Именным высочайшим указом от августа 1816 года генерал от кавалерии Александр Петрович Тормасов возведен, с нисходящим его потомством, в графское Российской империи достоинство.
— Великолепно, — сказал вяло Кенинг. — Примерно так я и думал, глядя на вас. Тогда ответьте, почему вы не на нашей стороне?
Ого! С чего это Кенинг затронул тему противоборствующих сторон?
— Не понимаю вашего вопроса, — сказал Герман.
— Вы руководили эвакуацией.
О, значит, кто-то сдал. Герман ответил как ни в чем не бывало:
— Кто-то же должен был взять на себя ответственность, наш род всегда помогал своему народу. А вы, как вы поступили бы?
— Речь не обо мне, а о вас. Впрочем, вы можете загладить свою нелояльность к нам… Где золото помещика этого дома?
— М… — протянул Герман. — Золото Беликова искали многие, я тоже искал, к тому же не один. Но мы не нашли.
— А у меня точные сведения, что вы нашли. У вас была шифровка, по ней вы нашли золото. И отчитывались перед своим начальством, которое не здесь, думаю, оно заседает в Москве.
— Если вы не верите, можете искать, хоть весь замок переверните, но не найдете, потому что нет его здесь.
— И даже отправили часть золота на ту сторону, к красным, — продолжил Кенинг уличать Германа, тот молчал. — Уверен, вы связаны с подпольем.
— Это ваши фантазии, господин Кенинг.
— Итак, вы не желаете продемонстрировать свою лояльность к нам и сдать золото на хранение в Германии…
Он рассоединил пальцы и расслабленную руку с выпрямленным указательным пальцем слегка отвел назад, оба солдата за его спиной выпрямились, щелкнув каблуками. Кенинг немного опустил руку, указывая на Германа, и произнес одно слово по-немецки: