Время шло, мы превратились в подростков и стали брать друг друга на слабо: считаешь себя крутым — переночуй в замке. Каково, а? Поодиночке никто не отваживался, а вдвоем находились смельчаки, но мало. Скажу честно, хоть я и не трус, а не решился провести там ночь. Мы выросли, я уехал учиться в центр, но приезжал каждую неделю. Пожалуй, только меня еще как-то занимал Элизиум своей таинственностью, так хотелось прояснить, откуда взялись сказочные байки. Столько древних руин в мире, и далеко не все окружены ореолом мистики, а тут сплошная тайна тайная.
Прости, Роберт, может, все это тебе неинтересно, но написанное до сих пор — отступление, объяснение, почему я взялся за то, чего никогда не делал. И долго думал, с чего начать, только через два года сообразил просто пересказать, как посторонний наблюдатель…
1939 год. Начало
Ранним утром Герман спрыгнул на перрон и понял с первого взгляда: дыра. Одноэтажный вокзал… м-да, вероятно, так выглядели сараи у зажиточных крестьян. Неужели в этом захолустье есть жизнь? Однако есть. Неподалеку сидела старушка в телогрейке и теплом платке в клеточку на низкой скамеечке, она продавала семечки в кулечках, их никто не покупал, ибо перрон был пуст. Нет, еще нашлись люди, в конце платформы дворник в длинном фартуке и с метлой о чем-то беседовал с пожилым усатым мужчиной интеллигентного вида, в шляпе и с тростью. Одноэтажный вокзал произвел сильное впечатление своей убогостью, в результате Герман не услышал, как тронулся поезд, оглянулся, когда проводница окликнула его:
— Гражданин!.. Эй!.. Товарищ! Вы забыли вещи!
Герман едва успел подхватить фибровый чемодан с рюкзаком, стоявшие у ее ног, чемодан поставил на платформу, сверху уложил рюкзак и снова огляделся, теперь уже с прицелом — куда идти. В сущности, он готов ко всем неудобствам, которые закаляют характер, укрепляют дух и разнообразят жизнь. В тридцать не важно, где жить, важно — что делать. И снова осмотрелся, куда же идти судьбе навстречу?
Собственно, дверь одна, он прошел мимо старухи с семечками, вошел в здание вокзала, в кассе узнал, как добраться к месту назначения. Вскоре добрый человек оказал любезность, согласившись подвезти его на ГАЗ-А до краеведческого музея, который в городе в единственном числе, а потому каждый знает к нему дорогу. Денег не взял. Высадил приезжего у старинного особняка, за дорогу Герман подметил, что в городе много добротных и приятных глазу зданий, но это отличалось красотой и помпезной архитектурой — колонны с капителями, вокруг окон лепнина. Изучив часы работы на табличке у двери, он приуныл, ждать еще час до открытия, все же механически дернул дверную ручку и — о радость, открыто! Внутри никого — заходи и бери, что хочешь.
— Есть кто живой? — крикнул Герман, поставив чемодан на пол, выложенный узорными плитами. — Кто-нибудь! Отзовитесь!
Потолки высокие, повсюду лепнина, все добротно здесь сделано, искусно, с большим вкусом, что удивительно для дыры. Однако Герману никто не ответил. Он медленно шел по просторному коридору к мраморной лестнице, заметил сбоку распахнутую дверь, пошел туда. Миновав залу с большими окнами, попал в помещение явно административное, то есть для работников музея, о чем подсказала мебель: не музейная, а, как говорится, казенная. По радио пели бравурную песню, здесь и обнаружилась живая душа, она стояла на стуле спиной к нему и поливала из кувшина растение, которое находилось сверху шкафа.
— Простите… — сказал громко он, надо же музыку перекрыть голосом.
— Ой! — вскрикнула живая душа, одновременно повернувшись.
И пошатнулась, взмахнула руками и собралась рухнуть на пол, как тут не помочь? Герман ринулся к живой душе, успел поймать, а она такая легкая оказалась, он поставил ее на ноги. Живая душа вымолвила смущенно, покраснев:
— Спасибо.
— Пожалуйста, — улыбнулся он.
Юная девушка в темно-синем платье с белым воротничком, обвязанным ажурными пиками, и такими же белыми манжетами, с закрученной на затылке косой подняла на него глаза… чистые, как вода, текущая с гор, только испуганные. Не может быть, чтобы он напугал ее!
Как уверяли, Герман хорош собой, как древнегреческий бог, глупое сравнение он получил от полуинтеллигентных дам. Нечаянно увидел себя в зеркале на стене и внезапно ему захотелось произвести на девушку благоприятное впечатление, потому присмотрелся к себе, пожалуй, впервые. А что — не урод, московские престарелые барышни где-то как-то правы, у него черты лица выделяются четкостью. Овал лица без плавных линий прямоугольной формы, губы выразительно очерченные, нос крупный и прямой, глаза глубоко посажены, но проницательные, лоб высокий, а над всем этим густая шапка светлых волос.