— Почему сидите? Идемте к дяде Степе. Сейчас же. Возражения не принимаются.
На обратном пути Герман присматривался к девушке по-новому, она уже не казалась ему безнадежно юной, хорошенькой и малость глупенькой. Нет-нет, он не высокомерен, просто девчонки, которым скоро двадцать, всегда немножко глупенькие, совсем чуть-чуть, наивные потому что, да и мир воспринимают в несколько преувеличенном виде. Но в хрупкой Катюше неожиданно для себя и своих установок он рассмотрел стержень, крепкий и бескомпромиссный, что, впрочем, тоже свойственно юным.
В автобусе проехали через весь город, потом на попутке в кузове грузовой машины минут пятнадцать тряслись по бездорожью. На все вопросы Германа, куда они едут, Катя отвечала одной загадочной фразой:
— Потерпите, вы все узнаете.
Грузовик остановился у ворот, за прутьями высокой ограды из-за деревьев парка ничего другого видно не было. Герман спрыгнул на землю первым, затем помог Кате, они подошли к воротам и… он опешил:
— Но это же…
— Угу, сумасшедший дом, — насмешливо сказала Катя. — Идемте, не бойтесь, я знаю и главврача больницы, и здешних несчастных…
Не спишь сам, дай спать другому
— О, боже… — сонно промямлила Инна Федоровна. — Роберт, ты в курсе, который час?
— Угу, — сладко потянулся тот. — Прости, я же всю неделю ездил каждый день в университет и обратно, уставал чертовски, не до чтива было.
— Завтра поделишься своими трудностями, а сейчас выключи свет и бай-бай, плиз. Робик, я тоже устаю, на работе и на ниве домашней каторги, за которую мне зарплату не платят.
— Понял. Уже сплю.
Лампа по настойчивому желанию жены на прикроватной тумбочке погасла, Роберт Вадимович повернулся на бок и протяжно вздохнул.
— И не вздыхай, — проворчала жена.
— На самом интересном месте…
— У тебя всегда самое интересное место, даже в глупых рефератах твоих студентов…
— Потому и интересные, что глупые.
— Мне завтра… то есть сегодня… рано вставать, чтобы приготовить вам всем завтрак, а потом ехать на работу. Ты забыл? Я еще работаю, да — на удаленке, но работаю. И до пенсии мне далеко-о, но с вами… не доживешь до счастливого пенсионного возраста. Спи немедленно, роман своего папы завтра почитаешь.
— Хорошо, милая…
— Спать, я сказала! Без слов.
Элизиум. Злая шутка или толстый намек?
Компания энтузиастов стояла у стены, озадачившись и воздерживаясь от комментариев, каждый во время паузы думал: что это значит? На стене появился еще один рисунок рядом с первым, который прошлый раз оставили нетронутым, посмеялись и уехали.
— А что делал сторож во время живописания? — задал логичный вопрос Дантес.
— Сам себя сторожил, — сказала Ася. — Появление этих рисунков что-то значит, а? Как думаешь, Дантес? Ты у нас самый позитивный, придумай что-нибудь успокаивающее.
— Валерьянки выпей, говорят, помогает, — посоветовал тот, подойдя ближе к стене. — Я не пробовал, но других успокаивающих средств не знаю.
Дантес действительно позитивный, улыбчивый, иногда балагурит — под настроение. Родители назвали перспективного в их представлении ребенка, разумеется, не Дантес, а суперкрасиво — Эдмон. С этим именем удача просто обязана ходить за ним по пятам, как считала мама. Но в институте, стоило ему представиться, как читающие книжки интеллектуалы с ходу припаяли кличку — Дантес, которая потянулась за ним и во взрослую жизнь. Ну, тут ясно: раз Эдмон, то почти граф Монте-Кристо, только без сокровищ. На работе его зовут на русский манер — Эд, Эдик, Эдька, друзья — Дантесом. Парень он видный, высокий, стройный, рыжеватый, с тонкими чертами лица, не имеет привычки унывать, душа компаний, неплохо играет на гитаре и даже недурственно поет.
— Намек, что ли… — произнес он, пожимая плечами и разглядывая оба рисунка на стене, достаточно большие, чтобы вблизи вообще ничего не понять. — М-да, рисовал не Репин и даже не Малевич…
К нему подошел Егор, потрогал краску, потер пальцами, понюхал и сообщил, ни к кому не обращаясь:
— Эмаль черная, высохла, но запах остался острый, значит, свежая. А первая картинка нарисована краской. Масляной, раньше такой полы красили.
— Это имеет какое-то значение? — спросила Ася.
— Только то, что, скорей всего, этого кота рисовали вчера ночью, а тот шедевр, — указал Егор на первый рисунок, — неделю назад, то есть оба раза перед нашим приездом. И еще… м… нарисованы разным цветом.