Жалко ребенка, ведь у нее и мозги зелененькие, и характер паршивенький — ее даже сверстники не выносят. Он развернулся корпусом к дочери, закинув локоть на спинку кресла, и, сбросив маску строгого отца, заговорил по-доброму:
— Малышка, ну почему ты все это делаешь, а?
Кристина не умела менять свое настроение с папиной скоростью, ответила с тем же пылом необузданного зверька, вкусившего свободу впервые и не желающего ущемлять себя ни в чем:
— Пойми, у меня куча подписчиков, им нужны разнообразные ролики, чтобы просмотры не падали. Я тоже хочу видеть свои фотки на первых страницах газет. И чтоб интернет пестрил новостями обо мне. Разве я хуже тупиц, которые сидят в телике сутками?
Всего-то… Какие жалкие амбиции у его дочери!
— Не самый удачный способ прославиться, — сказал отец. — Ты не можешь выбрать что-нибудь менее радикальное? А если кого-нибудь задавишь?
— Одним пьяным овощем станет меньше.
— Думай, что ляпаешь языком! — рявкнул отец. — Не уподобляйся мажорам, у меня денег не хватит, чтоб отмазать тебя, если ты кого-то убьешь.
— На маразм Егора хватает, а на мои шалости нет?
Иногда он думал, что Кристина гораздо умнее, чем представляется, да вот беда: к его разочарованию, надежды никогда не оправдывались. Но сказать, что она дура набитая, тоже неправильно. Не набитая. И не совсем дура. Дочь практична и расчетлива, эти качества не свойственны глупым людям, к тому же она неплохо ориентируется в людских изъянах, что далеко не всем дано. Каким бы человек ни прикидывался добряком, она мгновенно раскусывала его, подмечая уродливые грани, которые тот прятал. Откуда у нее этот дар? Книжек не читала, училась… про учебу лучше не упоминать. Может, не время к ней цепляться?
— Долго мы будем тут сидеть? — застонала дочь.
Сто раз уговаривал себя, что малышка скоро-скоро повзрослеет, потому не стоит копья ломать. Ну, хочется ребенку побыть плохой — все через это проходят, правда, время «плохой девочки» подзатянулось, сегодня и уговаривать себя не стал, сил нет. Остается надеяться, а также набраться терпения и еще немного подождать, пока Кристина перебесится.
Виктор Олегович открыл дверцу, очередной раз проиграв раунд, по правде говоря, он с прискорбием подумал, что проиграл целую жизнь.
Вечер у Роберта Вадимовича
— Что вы говорите! — эмоционально воскликнул Зуйков.
Чашка с чаем дрогнула в его руке, чай пролился на бежевый костюм, Инна Федоровна подхватилась, протянула ему салфетку:
— Смахните потеки и снимайте пиджак, я почищу…
— Что вы, не стоит, — смутился Зуйков. — Я уж сам дома…
— Снимайте, — приказала она. — Это чай, пятна въедливые, если сейчас их не удалить, могут остаться.
Он встал со стула, снял пиджак, извинившись.
— Простите за мою неловкость.
— Ерунда, у меня отличные средства от пятен.
Она ушла, а Зуйков сел на место, взял чашку, но тут же поставил ее на блюдце, выразив удивление:
— В это сложно поверить. А можно мне взять тетрадь вашего отца? Вы даже не представляете, какая это находка… какая это ценность! Я могу взять?
— Конечно, — ответил Роберт Вадимович. — Но сначала я сам прочту, потом попрошу жену отпечатать текст, только после этого отдам вам рукопись в электронном формате.
Зуйков не смог скрыть разочарования, на его лице данная эмоция читалась лучше, чем рукописный текст в тетради отца, Роберт Вадимович даже улыбнулся, видя детскую непосредственность директора музея. Через паузу тот вздохнул, развел руками и согласился с неизбежностью:
— Как скажете. Но читайте побыстрее, ладно?
— Не могу обещать, что это будет скоро, у отца почерк мелкий, хотя и каллиграфический, но завитки тоже мешают в мелком тексте. К тому же я работаю. А давайте так: я буду оставлять жене тетрадь, все равно не удается в университете читать, она по возможности будет печатать.
— Идет. И пусть напечатанное сразу пересылает мне.
— Хорошо. Оставьте адрес электронной почты.
Мужчины пили чай с домашним печеньем и говорили о восстановлении Элизиума, где целый зал Зуйков планировал посвятить легендарному деду Герману Леонтьевичу. Поделился он и своей версией насчет странных звуков, похожих на страдания неких сил из преисподней.
— Трубы? — пожал плечами Роберт Вадимович. — Хм, я плохо представляю любую версию насчет звуков, но… может быть, и трубы. А зачем? Для чего в них, простите, дуть?