— Стало быть, знаешь, где Беликов.
— Знаю.
Ответила без запинки и уверенно, да и без того сомнений у Степана не вызвала бы, что бы ни ответила, Беликов ей доверял.
— И где же он? — спросил. — Говорят, полгода уж тому не видели его.
— Я спросила, зачем пришел ночью, — напомнила она, а вопрос как не слышала. — И как ты вошел?
Была властной, такой и осталась. Он ответил все тем же равнодушным тоном, «гуляя» по кабинету:
— Дверь открытой была, вот и зашел.
— А к усадьбе никак бес привел? — ехидно намекнула Арина Павловна, что врет он, да Степан не растерялся и эдак спокойно ответил:
— Может, и бес. — Он, осматриваясь и прицеливаясь, что можно взять в другой раз, когда старой девы здесь не будет, запоминал расположение шкафов, формы замочных скважин и вообще все, что плохо лежит. — А ты, никак, проживаешь в доме без Беликова?
— А тебе что?
— Да просто интересуюсь. Куда прислуга подевалась?
— Разбежалась.
— Да ну! — прикинулся Степан, будто ничего не знает про усадьбу. — А по какой причине?
— Причину тебе расскажут в городе.
— Одна ты здесь?
— Отчего же? Нет, не одна. Ступай себе с богом.
Вызов в каждом слове, что не ускользнуло от Степана, он и раньше-то не шибко боялся ее, но никогда на рожон не лез, в споры не вступал, не достойно это мужского звания — с бабой собачиться. Теперь-то приказы исполнять и вовсе ни к чему, однако уйти и сам хотел, раз дело не задалось, а прежде решился задать пару вопросов. И один успел составить в голове, мол, что за слухи дурные про Элизиум ходят… Да вдруг оторопел!
Раздался вой. Это было неожиданно. Ни на что не похоже. Не поддавалось определению — человек или животина мучается, а главное — где раздались завывания! В огромном и пустом доме, наполненном темнотой, ощущаемой всем телом и кожей, словно это третий свидетель! Только дом молчаливый и коварный свидетель, потому что прятал того, кто выл так протяжно, так тоскливо и так тяжко, выл, страдая и ненавидя.
Степан чувствовал, как из груди рвется сердце наружу, да чего там — страшно стало, до того страшно, что и во рту пересохло, и руки задрожали, ноги отяжелели. Свои страхи он умел прогонять, только не в этот раз.
Страх прогоняется, когда он понятен, когда причину знаешь — почему он случился, знаешь, где его начало. И вор, попадавший в разные обстоятельства, умевший оценивать опасность, а также избежать ее, не понимал, что это за звуки и кто их рождает. Он только слышал звериный вой, но не видел, потому не представлял, как подготовиться к защите, от кого.
Будь он один, бежал бы сломя голову, но напротив стояла Арина Павловна, будто статуя, переплетя пальцы рук у пояса и опустив глаза в пол…
Вой прекратился. Наступила давящая на уши тишина, мертвая тишина, как в гробу, наверное. И только потрескивание свечей давало знать, что это не безжизненный мир, а самый что ни на есть живой, и в этом весь ужас.
Степан очнулся от оцепенения, сглотнул комок, застрявший в горле, и тихо, его губы шевелились с трудом, выговорил с паузами после каждого слова:
— Что это было?
Арина Павловна подняла глаза, в них мерцали огоньки свечей, отчего лицо ее казалось не человеческим, перед ним стояла бездушная ведьма, а голос прозвучал хрипло и мрачно:
— Не бойся, чудовище не покажется и не причинит зла.
Нет, не успокоила. Степан отступил на несколько шагов назад, чтобы лучше разглядеть экономку — она ли это. Может, просто обман, может, она и есть бес, на расстоянии он увидит ее суть, но…
Рога не выросли, хвост не появился, на ногах туфли вместо копыт. Арина Павловна не изменилась, разве что лицо потемнело, а вся она в своем неизменном платье стала черным отпечатком на стене с иконами и с оранжевыми бликами на подоле от тех же свечей.
— Чудовище… — произнес Степан, потер пальцами занемевшие губы, разминая их, чтоб зашевелились. — Стало быть, ты видала это самое… чудовище.
— Нет, — был ее твердый ответ. — Оно никогда не появлялось, с чего бы ему появиться сейчас?
В следующий миг Степан вздрогнул, просто не ожидал, что еще раз услышит нечто страшное, сжимающее душу ужасом, заставляющее трепетать сердце. Теперь дом огласил истошный, протяжный вопль, потом еще раз, еще…
Обычный вор, ничего на свете не боявшийся, кроме случайной и потому глупой смерти, вертел головой, поворачивался на месте, ощущая дрожание в коленях, чего никогда в своей жизни не знал. Он искал, откуда идут звуки. Ему чудилось, это где-то рядом, совсем близко, нужно лишь найти точное место…
Звуки прекратились. И тишина обрушилась на Степана, показавшаяся не менее страшной, чем сам вопль, страшней, чем в первый раз. Арина Павловна ни разу не дрогнула, стояла как неживая, наверняка не сводила глаз с бывшего конюха, он чувствовал взгляд ее холодных глаз на себе, и хоть бы слово сказала. Степан заходил по кабинету, зорким глазом осматривая стены, попутно бросая в сторону экономки фразы: