— Чего стоишь-то? Не страшно?
— Привыкла.
— Вона как, привыкла… А к этому можно привыкнуть?
— Можно, когда поймешь, что в рай не пускают кого ни попадя, в ад то же самое. Но и не выпускают, в особенности из ада, оттуда никому дороги назад нет. Не бойся, в аду стража надежная.
Да, он понимал, хорошо понимал одно: экономка сошла с ума. Что ж, с людьми это случается, но как быть с собой? Степан слышал собственными ушами страшные звуки и мог дать клятву, что находился в тот миг в своем уме. Дабы подыграть безумной женщине, пошутил:
— А ты, случаем, не подписала договор с сатаной?
— Мели Емеля, твоя неделя, — отбрила Арина Павловна, наклонилась и подняла канделябр. — Довольно лясы точить, ступай за мной.
— Куда? — растерялся Степан, вдруг в ад заманивает, ему туда рано.
— В город. Ты же там остановился, когда с каторги вернулся? Идем, Степа. А то ведь дом закрою, не выйдешь, всю ночь будешь маяться с этими…
Остаться одному? В этом замке? И всю ночь слышать бесовские страсти? Степан от этих мыслей плечами передернул и не дал договорить экономке, поднял вверх ладони, после кивнул, дескать, пойдем. Она шла первой, держа тяжелый канделябр, ступили на лестницу и вдруг… опять. Опять!
— Кажись, хохочет, — определил он, спускаясь за экономкой.
— А по мне, так рыдает, — сказала Арина Павловна все так же мрачно, как и до этого.
Внизу, прислушиваясь к звукам, Степан закрутился, заметался, в то же время Арина Павловна поставила канделябр на ломберный столик, обернулась.
— Ты чего? Иди фонарь лучше зажги.
Он просьбу выполнил, ручной фонарь зажег дрожащими руками, экономка взяла его в руки, а он неожиданно ринулся к выходу в итальянский дворик.
— Куда ты? — крикнула вдогонку, схватила фонарь и за ним кинулась.
Степан стоял посреди дворика, облитая лунным светом мраморная статуя девицы с кувшином и скамья очень выделялись на почти черной стене, было тихо. В дверях появилась Арина Павловна, он оправдался:
— Почудилось, здесь крикунья… Я выбежал, а тут никого…
— Вот именно, почудилось. Идем, поздно уж.
Делать нечего, Степан последовал за ней, так и не понимая, что это было, кто страху нагоняет на всех, да и сам не отошел от испуга. Через парадный ход уходили, Арина Павловна заперла тяжелую дверь, ключи подвесила по привычке к поясу и узорные ворота закрыла на ключ. После, держа фонарь, быстро удалялась от усадьбы, ни разу не оглянувшись, а Степан, поспешая за ней, оглядывался на Элизиум до самого города, не мог поверить своему счастью, что ушли оттуда живыми. И только в городе он пришел в себя и посматривал с любопытством на экономку, шагавшую рядом с суровым лицом. Он не заметил никаких в ней перемен, кроме первого испуга, да и то быстро отошла, женщина сильная. Однако привыкнуть к непонятным воплям, ему казалось, невозможно.
— А почему ты думаешь, что это крикунья, а не крикун? — спросила Арина Павловна. — Вот я всякий раз слушаю, а не скажу, кто кричит.
— Не знаю, — честно признался он. — Слово само вылетело… крикунья. А ты, выходит, каждый день там бываешь?
— Каждый.
— И что, всякий раз это… а?
— Не всякую ночь, но часто. Страшно?
— Ну… скажу так: непонятно. Не видишь, только слышишь, не знаешь, что это может быть, какое оно, сильней меня аль так себе… беспокойство обуяло. А тебе-то разве не страшно?
— Было страшно. Но ко всему привыкает человек.
1939 год. Сумасшедший дом
— И все, — сказал Степан, поглядывая то на Катю, то на Германа. — Имел я намерение проводить Арину Павловну до дома, она отказалась, мол, обойдусь, никого, говорит, не боюсь. Ну, ежели она одна в замке зла ночью время проводила, пусть и за молитвой, то чего ж еще ей бояться? Ну, я и пошел себе в трактир. Веришь, уснул только под утро, из сил выбился. Все пытался понять, что это было, да так и не понял. А про экономку слухи ходили, будто она того малость.
Он покрутил растопыренными пальцами возле своего виска и прищелкнул языком, мол, тронулась маленько.
— Вы еще ходили к замку? — поинтересовался Герман.
— Да куда там, — махнул рукой Степан. — Нет ничего страшнее того, чего не можешь увидеть или понять. Иной раз подходил поближе, чтоб послушать, экономка правду сказала, не кажную ночь там бесовщина давала знать об себе. Но когда начинала представление, слышно было далече.