Внезапно Катя замолчала, закусила нижнюю губу, нахмурилась, глядя в точку на столе, видимо, вспоминала момент, о котором хотела поведать. За полтора месяца работы с ней она не раз выручала Германа ненавязчивым советом, ведь он попал в незнакомую и своеобразную среду, которую совсем не знал, да и не так проста она оказалась — среда. Здесь другие люди, чаще открытые и правду-матку рубят сплеча, иные у них привычки, манера общения, взгляды, а Катя помогала во всем этом разобраться. Он доверял ей, поэтому терпеливо ждал, что накопает девушка в памяти, и дождался:
— Сокровище Беликова и тайна Элизиума… не одно и то же.
— Как так?
— Он говорил будто про разные вещи, золото Беликова — одно, а тайна Элизиума другое, Петр Ильич их не смешивал… Ну, я не знаю, как объяснить.
— Не волнуйтесь, Катюша, я понимаю, о чем вы говорите, нам предстоит искать два объекта, верно?
— Не знаю. Правда, не знаю. Я только своими ощущениями поделилась, а утверждать… нет, не могу.
Он обхватил ладонью подбородок и листал страницы, скоро выучит все записи наизусть, но в данном случае, листая, надеялся на момент, когда в глаза бросится нечто нетипичное. Такой феномен случается, это как озарение.
— А вам не кажется, Герман Леонтьевич, что убили Петра Ильича из-за сокровищ? — отвлек его Василий.
— Не исключено, — согласился тот. — Если кто-то узнал, что Кушелев нашел золото, то мог прийти к нему и попытаться выведать, где оно лежит. Да, это мотив. Я узнавал в милиции, у них до сих пор нет версий, а эта подходит.
— Но кто же мог узнать? — задумалась Катя. — Даже мне стало известно в самый последний миг, когда Петр Ильич умирал, а мне он доверял… Или не доверял?
От мысли, что Кушелев не доверял ей, она расстроилась, на глаза девушки навернулись слезы, Герман успокоил ее:
— Доверял, разумеется, в этом сомнений нет. Возможно, Кушелев обнаружил золото в день убийства, он просто не успел поделиться находкой.
— Я не должна была приходить, — сказала Катя, — мы договорились, что на следующий день я предоставлю каталог. Но мне не терпелось показать работу, я так хорошо оформила… Герман Леонтьевич, в Элизиум никто не ходил, только мы с Васей.
— Меня следователь вызывал, — напомнил Василий.
— Знаю, — отмахнулась от него Катя. — Ну, еще рабочие, но они закончили ремонт давно, мы почти год собирали материалы. Но кто-то же узнал про золото?
— А место, где лежит золото, не знает, — догадался Герман. — Пожалуй, Василий, ваша версия наиболее вероятная.
Довольный Василий откинулся на спинку стула упираясь руками о край стола, и победоносно посмотрел на Катю, та не осталась в долгу:
— Поздравляю, Вася, ты полезную мысль родил, это так редко случается, что я даже не помню, когда еще такое было.
— Ну вот, видите? — указал на нее обеими ладонями Василий. — И так всегда: вместо благодарности сплошное ехидство.
— Ябеда, — вздохнула она, закатив глаза к потолку, на манер грешницы, как на картинах великих мастеров, иллюстрации которых она любила рассматривать.
Василий снова указал на нее, но указательным пальцем, впрочем, тон его был шутливым:
— И всегда виноват я. Даже если Катюха виновата на сто процентов, виноват я. Дождь пошел, а мы классом пошли в поход, так вот я сглазил погоду.
— Не люблю, когда преувеличивают. Вася, ты, кажется спешил?
— Ухожу, ухожу. И совесть ее, Герман Леонтьевич, не мучает.
Он ушел и нельзя сказать, что был огорчен или расстроен, скорей всего, в привычку вошли пикировки с Катей, а та сначала прыснула, потом и вовсе рассмеялась в голос.
— Не вижу повода для веселья, — попытался остудить ее Герман. — Катюша, зачем вы терзаете нашего Василия?
— Я?! Терзаю?! Хм, ни разу даже не прикоснулась к нему, как же я могла терзать вашего Василия?
— Морально. Это вы умеете. Он влюблен в вас, пожалели бы его.
— Васька? Хм, очень нужна мне его любовь.
— Совсем не нравится? А он хороший.
— Совсем. Зануда потому что. Бу-бу-бу-бу… — передразнила Васю. — И старательный очень, у него ничего не получается, а он старается, будто от этого дела зависит его жизнь. И настырный. И несимпатичный.
— Ясно, вы несправедливы. Но займемся делами. Я просил разузнать, что стало с экономкой Ариной Павловной.
— Узнавала, никто не знает. Я у многих спрашивала, однажды перестала появляться на людях, и все.
— А кто-нибудь, проживавший в усадьбе, остался в городе?
— У бабушки спрошу, ее послушать — всех в городе знает. Правда, кто работал в усадьбе, ей известны все.
— Что ж, спросите, авось повезет. Пойдемте, Катенька, займемся вашим фарфором, скоро открытие, подумаем, где разместить.