Щелкнули замки, дверь приоткрылась, над цепочкой они увидели половину лица и оценивающий глаз. Девушка поздоровалась и улыбнулась, над ее головой возвышалась вторая голова — молодого мужчины, весьма симпатичного и внушающего доверие. Дверь открылась.
Герман и Катя вошли в квартиру, оценили чистоту, порядок, скромность. А вот хозяйка едва ноги переставляла и была похожа на смерть в своем темно-сером халате до пят и с аккуратно зачесанными белыми волосами, но лицо… обтянутые кожей кости. Она предложила им присесть за стол.
— Чаю? — спросила Арина Павловна.
— Не беспокойтесь, — сказал Герман, садясь на стул. Вкратце он рассказал о цели, что удалось узнать. — Мне бы хотелось открыть тайны Элизиума, да и люди должны знать правду.
— Зачем она людям, ваша правда? — проскрипела Арина Павловна. — Какой прок от нее? Может, те, кто жил в усадьбе, не хотят правды?
— Как вам сказать… Предыдущий директор музея разгадал загадки Элизиума, но его убили.
— Никак сокровища Беликова отыскал? Не любит Элизиум, когда в него вторгаются с дурными намерениями, он мстит.
— У директора Кушелева не было дурных намерений.
— Кушелев? — вскинулась Арина Павловна. — Знаю, добрый человек был, царство ему небесное. Значит, убили его… Стало быть, нашел золото, но кто-то узнал и… верно?
— Видимо, так и было, — ответил Герман, удивляясь простой женщине, способной к логическому мышлению. — Катя застала его живым, Петр Ильич не успел назвать убийцу, отдал ей последние распоряжения и потерял сознание, а в больнице умер от большой потери крови. Мы не теряем надежды, что убийцу найдем совместными усилиями с милицией. И золото обязательно найдем.
— Золото Беликова заговоренное, оно пойдет в руки тем, у кого нет дурных намерений. А вы не боитесь, что и вас убьют, ежели вдруг найдете?
— Не боюсь, у меня тоже нет дурных намерений, — улыбнулся Герман. — Я не собираюсь ничего себе присваивать, то есть красть. Это золото сейчас необходимо нашей стране, индустриализация идет полным ходом, огромное количество масштабных строек, возводятся заводы, людям требуется жилье… Все это стоит больших денег, а вспомните, еще недавно кругом было разорение.
Какое-то время Арина Павловна въедалась в него своими бесцветными глазами, она словно рассматривала нутро, все закоулки, искала ложь, наконец, отведя взгляд, заговорила:
— Что рассказала вам Домна?
Память у Германа прекрасная, он пересказал почти дословно беседу с кухаркой, Арина Павловна вяло закивала:
— Домна угадала, хотя я никогда не говорила ей всего, что мне стало известно… Не могла признаться в своих грехах. Но и наша добрая кухарка не точна, ибо две женщины пришли в усадьбу и разрушили ее. Знаете, что страшно в этой жизни? С чем уйдешь туда. И когда осмеливаешься на тяжкий грех, на страшное преступление даже не по своей воле, но не можешь поступить иначе, а потому берешь этот груз, твоя жизнь превращается в ад уже здесь, на земле…
1915 год. Шурка
Арина Павловна встретила новую горничную, привезенную из губернии, и повела в крыло, где жила прислуга, Сергей Дмитрич выделил по комнате слугам, ведь каждой божьей душе нужно уединение. Степан нес узлы горничной, их насчитала Арина Павловна четыре, видимо, приданое богатое.
— Ступай, Степан, — сказала она, открыв комнату ключом. Тот поставил узлы на стул и вышел, после чего она обратилась к новенькой: — Как звать-то тебя?
— Шурой, — потупилась та.
И тут же взметнула густые ресницы, прищурилась, как хищная кошка, ворующая кусок со стола. Все в ней с самого начала открылось, ведь для того, чтобы узнать человека, необязательно пуд соли с ним съесть, иной раз довольно и пяти минут — душа сама угадывает натуру. А душа экономки тревожно забилась.
— Лет тебе сколько? — продолжила Арина Павловна.
— Двадцать три.
— Отчего ж замуж не вышла?
— Бедные мы.
— Городская аль деревенская?
— Мы городские-с… из податного сословия-с.
— Где до нас работала?
— Да я, почитай, с тринадцати годков в людях, — охотно рассказывала Шура, стараясь понравиться главной в этом огромном доме. — Год у торговых людей в дому на побегушках состояла, опосля меня взяли купец второй гильдии, у них в прислугах служила…
— Последнее твое место, — перебила Арина Павловна, больно надо всю ее ничтожную биографию знать, на лице все написано: похоть, а там, где эта низкая черта, лживость естественный довесок.