— Ой, ой, ой… — ухмыльнулся Дантес, хлопнул в ладони и оставил их у груди. — Вся из себя святоша. Насколько мне не изменяет память, ты согласилась.
— Изменяет твоя память, когда это тебе выгодно, — парировала Лена. — Меня заставили, шантажируя, а ты как раз с огромным энтузиазмом взялся за дело.
— Естественно. Мне выдана неплохая сумма и обещана хорошая должность, но из-за тебя все пошло прахом.
— Что тебе надо от меня? — вышла из себя она. — Я сказала ясно, что не буду этим заниматься, мог бы раньше настучать, лицемер. Меня вообще от тебя тошнит, чтобы представляться твоей… хм… девушкой, — презрительно выдавила последнее слово Лена.
— Обещаю, жизнь твоя осложнится по полной.
— Пошел вон, дерьмо.
И вот тут Дантес взбесился, наступая на Лену, процедил:
— Что ты сказала? Ты вообще, что такое?
А она не отступала, так и стояла, скрестив на груди руки. Тут уж шпиону пора было выходить на арену, вовремя он подоспел, Дантес замахнулся, Михаил сзади перехватил его руку и заломил за спину, сказав в ухо:
— Нехорошо на женщину руку поднимать.
— Ты?! — дергался Дантес, пока Миша не отпустил его. — Как ты здесь очутился? А… подслушивал наш Мишаня-Мишель.
— Ну да, — не отрицал тот. — Потому что не нравишься ты мне последнее время, нервный какой-то.
— Ты за кого впрягаешься? Ты знаешь, кто она? Эскортная девка, что в переводе шлюха обыкновенная…
Кулак Михаила без предупреждения, молниеносно вписался в челюсть Дантеса, тот и охнуть не успел, как плюхнулся на пятую точку, а драчун навис над ним, назидательно тыча пальцем в свой лоб, и говорил:
— Это тебе для понимания, что языком должен управлять мозг.
— Да катись ты… идиот, — утирая кровь из носа, проворчал Дантес, кидая в обоих поочередно недобрые взгляды.
Михаил выпрямился, глядя с жалостью на поверженного, спокойно, будто не бил бывшего приятеля, рассуждал вслух:
— Ты когда таким стал, Эдмон? Хм, Эдмон… Имя красивое, сам красивый, но гнилой внутри, как оказалось. Я тебя таким не знал, хорошо маскировался. Какой ты Дантес? Только испоганил прозвище благородного человека, хоть и выдуманного. Замени кличку, не вводи народ в заблуждение. Или добавляй, что ты тот Дантес, который Пушкина застрелил. Иди. А то я тоже нервный.
Вытирая кровь под носом, Дантес поднялся, бросил в Лену негодующий взгляд, что-то неслышно процедил, а уходя, адресовал Михаилу:
— Быдляк был, есть и будешь.
— Иди, иди, не зли меня, — бросил ему в спину Михаил, без агрессивности в интонации, а когда шаги Дантеса по лестнице смолкли, повернулся к Лене. — Вот так и кончается дружба, выросли мы из нее. Ничего не хочешь мне рассказать?
— Нет. Когда-нибудь потом.
— Тогда идем.
Михаил спускался первым, глядя себе под ноги, вдруг сзади Лена как-то странно произнесла, испуганно, а до этого с Дантесом держалась стойко.
— Ты чего? — оглянувшись, спросил он.
И правда, она чем-то озадачена, опустила на него глаза, потом тихо сказала, указав подбородком направление:
— Смотри… вон там…
Он прищурился, чтобы лучше рассмотреть, и сначала увидел разводы на стене в темном проеме, спустился, подошел ближе. На стене грубо нарисована черной краской фигура в длинной мантии с косой, голова, как водится, череп, но в глазницах обозначены глаза, а на зубах, надо полагать, кровь, так как изображены пятна красной краской. Кровь капает каплями вниз в кровавую лужу, в которой и стоит скелет в балахоне. Из лужи выглядывают головы, но только лбы и глаза…
Тетрадь, 1939 год. Предубеждение
Торжественное открытие состоялось, из области приехали важные персоны, Катя водила гостей по залам, рассказывала легенду в обязательном порядке, правда, с открытым концом, гости не скрывали разочарования, но совсем чуть-чуть. Катя с жаром заверила их:
— У нас появилась уверенность, что мы разгадаем тайну Элизиума. Поверьте, все тайны когда-то открываются, они просто ждут своего часа и выбирают тех, кому хотят рассказать о себе.
— Вы очаровательны, девушка, — сказала шикарная дама в платье, вышитом стеклярусом, подобных дам в здешних местах не встретишь. — Удивительно, вы так легко общаетесь, у вас образное мышление. Здесь очень красиво, красота должна окружать нас повсюду, среди красоты человек будет стремиться стать лучше.
— Да, да! Как хорошо вы сказали! — подхватила Катя.
— Вы прекрасно провели экскурсию, было очень интересно.
— Благодарю вас, мне очень приятно это слышать.
Кстати, знакомые заметили: Катя резко похорошела, светилась, порхала, даже строгое синее платье с белым ажурным воротничком и такими же манжетами (бабушка вязала) не гасило свечение, исходящее изнутри. Причина перемены одна: она и мечтать не смела, что Герман Леонтьевич из миллионов женщин выберет ее. Ее! А не самую красивую, самую умную, самую образованную, самую-пресамую.