Но стоило Шуре подняться, она тут же рухнула на колени и завыла, на уговоры встать и дойти до комнаты не откликалась, даже попыток не делала встать. Домна принесла кожух, кинула его на пол у стены мехом вниз, а то потом отмывай его, экономке велела поставить греть воду в большой кастрюле, а сама куда-то заковыляла и довольно быстро, по дороге ругая Шурку. Вернулась кухарка с простынями, одну расстелила на кожухе, вторую кинула на стол под вопли роженицы.
— Давай, Аринушка, дотащим до стены. Чего орешь, дура? — рявкнула на Шурку. — Ноги не след раздвигать где ни попадя, дите не следовало сдавливать утяжками, вот оно тебе и мстит. Ни жить по-человечьи не можешь, ни родить в свое время и в месте положенном. Дыши, дура, боль не так терзать будет.
— Домна, вода греется, а дальше что? Я не принимала роды…
— И я не была повитухой, как-нибудь с Божьей помощью…
Шурка мучилась недолго, часа три, больше измучились Арина Павловна с кухаркой, родился мальчик, страшненький, маленький, жалкий, не кричал, а квакал.
— Не доносила, — подтвердила Домна свои подозрения, заворачивая младенца во вторую простыню и поднесла к Шурке. — Глянь на дите твое.
— Убери, — отвернулась Шура.
Домна выпрямилась, с осуждением покачала головой, но женщина она отходчивая, взглянула на младенца и улыбнулась:
— Мамка твоя с придурью, а ты назло ей живи.
В этот миг раздался вопль, словно кто-то умирал, но хотел жить…
— Опять, — произнесла равнодушно Арина Павловна, наводя порядок на кухне после родов, она уже не пугалась этих стонов и криков, но устала от них.
Катя ворочалась долго, на новом месте сон не шел, да и воспоминания того вечера, когда умирал Петр Ильич, стояли перед глазами. Она завернулась в одеяло и вышла из спальни, внизу горела лампа, Герман, кажется, тоже не спал, за большой подушкой его не видно было. Она остановилась у лестницы и позвала громким шепотом:
— Герман… ты спишь?
Он приподнялся на локте, оглянулся и ответил:
— Читаю письмо. А почему ты не спишь?
— Будешь смеяться.
— Не буду.
Сбежав по лестнице, Катя села на край дивана и потребовала:
— Поклянись.
— Клянусь, — показал Герман два вытянутых и соединенных вместе пальца — указательный и средний.
— Что это за жест? — заинтересовалась она.
— Клятва. А вот так… — и он приложил ту же правую ладонь к сердцу, — это усиление моей клятвы, это обещание на всю жизнь.
— Как интересно. А еще что-нибудь…
— Тебе мало моей двойной клятвы? Ладно. — Он сжал ладонь в кулак и приложил к сердцу. — В Средневековье этот жест означал уважение к заслугам воина, а позже стал жестом искренних намерений мужчины к женщине, например, моих, можно сказать, клятва верности. Устраивает?
Катя повторила жесты, наверное, таким образом закладывая их в память, ведь все, что связано с историей, ее работа, и кивнула:
— Устраивает. Ладно, раз поклялся… Скажи, как ты относишься к привидениям?
— К привидениям? Боюсь, весь дрожу от страха.
Разумеется, он шутил, но лучшая шутка, когда говорят серьезным тоном, а в глазах смешинки. Катя услышала эту тональность, но поделилась страхами:
— Ты поклялся не смеяться. Я вот лежу там в темноте одна, и мне чудится, в спальне кто-то есть. Я даже слышу, как половицы скрипят под ступнями…
— Кто же там ходит? — шепотом спросил Герман.
— Наверное, это шаги Петра Ильича. Люди говорят в таких случаях, душа не упокоилась, он что-то хочет. Нет, Петр Ильич ничего плохого мне не сделает, он любил меня, но… боюсь увидеть что-то такое, отчего испугаюсь до смерти.
— Надо полагать, это очень страшно, — согласился Герман. — Я могу спасти тебя, лишь предложив место рядом с мной. Ложись. (Не раздумывая, она юркнула к нему под одеяло, прижалась.) Катюша, а что люди скажут?
— Но ты же им не расскажешь?
— Нет. Опять мне дать три клятвы?
— Не надо, я тебе верю.
— Только не обещаю, что не буду приставать, главное, ты не разболтай бабушке, вот ее я, честное слово, боюсь.
И выключил свет, а Катя рассмеялась…
Наши дни. Время собирать камни
Директор Зуйков встретил утром Асю и ее брата у дверей музея словно близких родственников, они поджидали его. Он искренне радовался им, пригласил в кабинет, по пути провел небольшую экскурсию:
— Это и есть дворец баронессы Пасхиной. Здесь практически ничего не изменилось, только еще два зала оформили как краеведческие, это было еще при прежнем директоре.
— А кто был директором?
— Екатерина Васильевна Тормасова. Удивительная личность, преданная своему делу до фанатизма, она каждый угол сохраняла, каждую планку. А это основной зал, бальный. Конечно, намного меньше, чем в Элизиуме, Пасхина не соревновалась с Беликовым, воздвигая свой дворец, но это не единственная ее собственность, она имела дома в Москве и Северной столице. Зал уютный, верно? Здесь у нас проходят важные городские мероприятия. А тут административные кабинеты, штат у нас приличный. Что же вас привело ко мне?