— Ну и наслаждайтесь здесь друг другом, — проговорил Сергей Дмитрич и пошел к выходу, взяв лампу.
— Будь ты проклят, — выкрикнула Мария ему в спину. — Пусть твоя жизнь превратится в ад.
Он приносил им воду и еду раз в сутки…
Арина Павловна поежилась от страшного рассказа, но что сделано, то сделано, однако при всем волнении вспомнила:
— Сюда доносились крики, словно из ада?
— Они отсюда, сказал Сергей Дмитрич.
— Отсюда? А что это было?
— Кричал Богуслав, когда… когда Маша стала умирать.
— И вы… вы не вытащили ее.
— Она хотела умереть.
— Мария Романовна умерла? (Его молчание и было ответом.) А куда делось ее тело?
— Там… Если б ты пошла прямо, не сворачивая в сторону клеток, а потом повернула направо, там она… у стены… Я сам туда ее отнес.
— Где же Богуслав? — спросила Арина Павловна.
Она надеялась, что молодой племянник Пасхиной жив и теперь вызволит его из этой темницы, ответ Беликова разбил надежды.
— Умер он. Заболел и умер в агонии. Шурка оттащила его к Маше. Потом я стал звать на помощь, пока были… силы.
— Но почему ночами кричали?
Кричать ночами, звать на помощь придумал Богуслав. Кричать, чтобы услышали люди и пришли на помощь. Днем народ в работе, днем множество звуков витает в воздухе: шумят дети и громко говорят взрослые, дерутся, радуются, ссорятся, веселятся, птицы поют, петухи кричат, собаки лают. Днем никто не обратит внимания, что кто-то зовет на помощь. А ночью… ночью тихо, в тишине крик разносится далеко, ему ничего не мешает, люди услышат и придут, и вызволят.
— Очень страшные эти вопли, душа внутри сжималась от страха, — призналась Арина Павловна. — Слов никогда не было слышно.
— Слов не слышно? — встрепенулся Беликов. — Как же так…
— Не знаю. Один долгий звук, и будто эхо его укрепляло. Этих стонов боялась вся наша живность, собаки лаяли, лошади бесились в денниках. Неужто не слышали вы?
— Нет. Не понимаю, почему так? — растерянно произнес Сергей Дмитрич, притом был жалок и несчастен.
Арина Павловна от жалости к нему едва не заплакала, однако нашла в себе силы сказать правду, что сама думает:
— Господь не захотел вас выпустить отсюда, Сергей Дмитрич.
— Господь? Наверное…
— Вы-то как сюда попали?
— Шурка… — И он заплакал.
— Что — Шурка?
— Шурка ударила сзади по голове… очнулся уже в клетке. Это уже был день, сюда день доходит через окошко под потолком. Маленькое оно, оттого и день здесь маленький. Гляжу, сидит через клетку Богуслав, спокойный сидит. А я беситься начал… И говорит мне: «Вот и ты теперь на месте нашем. Не будет тебе прощения».
— Зачем она так поступила? Что просила сказать?
— Мое золото хочет.
Шурка видела однажды открытый сейф, когда Арина Павловна доставала рубиновое ожерелье для баронессы Пасхиной, а там полно золота на полках лежало. И задумала дрянь-девка получить сокровища рода Беликовых, цену назначила — жизнь барина своего, которого ублажала прямо на полу кабинета.
— Почему ж не отдали? — задала резонный вопрос Арина Павловна. — Ей и части хватило бы.
— Хотел отдать… Богуслав сказал, смысла нет обогащать девку, все рано убьет. И его не отпустила… я просил за него, выкуп предлагал за нас обоих. И тут я понял, что он прав, убьет. Я преступник, она сообщница, а Богуслав свидетель, у нее хватило ума это понять, потому требовала сначала сказать, где золото, а я требовал сначала выпустить нас. Потом Богуслав заболел и умер, я остался один… и стало совсем тоскливо, то хоть с ним говорил… А Шурка стала морить меня голодом, хотя и до того еды приносила мало, надежду питала, что сломлюсь я и отдам золото предков грязной девке. Умирая, Богуслав напомнил, что меня погубит, коль соглашусь выкупить себя. Теперь моя очередь умереть… здесь.
— Не говори так, барин, не говори…
Истинно, дрянь-девка, но которую сам привез в свой дом и тем самым разрушил его. Однако посветлело окошко на стене под потолком, стало быть, занялся рассвет. Арина Павловна смотрела на человека, который был образцом во всей губернии, уверенный в себе, веселый, за него мечтали выдать своих дочерей лучшие помещики и дворяне, к нему ездили за советом, с него брали пример. И вот финал неосмотрительности.
— Эх, барин, барин… — качала головой Арина Павловна, всплакнув. — Зачем же ты так? Отпустил бы Марию Романовну с миром, не пропадал бы столько времени в темнице. Сколько ей осталось на этом свете… с годик, а то и того меньше. Все одно без радости с ней жил ты. Сам-то не без греха, что ж ты на нее взъелся? А нынче сам полуживой.