– Да, конечно, в тебе есть что-то от меня, – сказал ты, опускаясь обратно в кресло. Щелк, открылась, щелк, закрылась. Челюсть сжалась и расслабилась. – Но я вижу это в твоих глазах. Это желание уйти, сбежать, эта беспокойность… – произнося последнее слово, он повел плечами, словно стряхивая отвращение, – передались тебе от матери.
Мне казалось, что я вот-вот расплачусь. Что буду извиняться. Что рвану к двери и никогда не вернусь. Но ты нашел маму, ты найдешь и меня.
Твой голос был нежным, как колыбельная, когда ты пропел:
– Она ушла, но ты никогда не уйдешь от меня.
24
Август,
и я никуда не ушла. Я думаю об этом, стоя на крытом мосту и глядя на тебя. В тот самый день, когда отец сказал мне, что я никогда от него не уйду, ты впервые пришел ко мне в дом. Я была на втором этаже.
Я не стала спускаться вниз – вместо этого я подглядывала из-за перил лестницы. Никто, НИКТО никогда не стучал в нашу дверь. Одинокий дом, четвертый по счету в ряду таких же. Но в тот вечер в девять минут восьмого к нам постучали.
И это был ты.
Ты продолжал стучаться, пока мама не приоткрыла дверь и не выглянула.
– А Элли дома? Мы с ней должны были встретиться…
– Ох, молодой человек, Элли больше не сможет гулять по понедельникам.
За этим последовала тишина, а потом вы о чем-то переговаривались шепотом. Спустя пару секунд мама закрыла дверь и заметила, что я подглядываю.
Она виновато на меня посмотрела.
Меня захлестнуло волной злости, стыда и разочарования.
Она осталась с ним. Из-за нее он появился в нашей жизни. Она была очень уж необузданной и беспокойной. Голос у нее был как бархат.
Она. Она. Она. И в этот момент, вместо того чтобы кивнуть или выдавить улыбку, я беззвучно, одними губами произнесла «Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ» из-за перил лестницы. Это она превратила мою жизнь в тюрьму.
В нашем сказочном мире мы были воинами, Август. Но это не имело значения, потому что в реальности мы были всего лишь детьми, оказавшимися по разные стороны дубовой двери моего дома.
Вскоре после этого дня начались летние каникулы, и я не видела тебя неделями. Все лето я чувствовала себя виноватой.
Мне казалось, что я тебя бросила, предала. Но надеялась, что все изменится, когда мы вернемся в школу. Но стало только хуже. Конец нашей дружбе пришел не сразу.
Это происходило постепенно. Понемногу. Помню, как ранней осенью в школе ты крикнул мне: «Эй, Скелет!» С недавних пор ты стал меня так называть. Я была не против. Подходящая для меня кличка. Я не была похожа на других девочек из моего класса. У меня не были ни груди, не бедер. У меня еще не начались месячные. На плечах и бедрах у меня выпирали кости, а ноги напоминали две палочки, которые я прятала в штаны и обувь. Дело было не в том, что я не ела. Это просто мое тело. Такой я родилась. Ты это знал и был в курсе, что я не обижалась на прозвище Скелет. От тебя это звучало как проявление нежности.
Но когда Бритни швырнула им в меня на уроке анатомии, оно уже не казалось нежным.
– Смотрите, это Элли! – сказала она и хохоча показала пальцем на скелета по имени Карл, который был вывешен перед классом и одет в шляпу-цилиндр и галстук-бабочку. Другие девочки посмотрели сначала на скелет, потом на меня и начали смеяться.
– О боже! И правда!
– Заткнись, Брит, – сказала я почти что шепотом.
Мы были в седьмом классе – в этом возрасте все кажется нелепым, – и меня считали неудачницей за то, что за лето я не превратилась в куклу Барби, разгуливающую в слишком откровенных нарядах. Я все так же носила джинсы с дыркой на коленке, футболку и дешевые кеды. К тому времени я уже купила себе белые «Конверсы» и даже начала на них писать, но прятала их под кроватью, потому что они были мне слишком велики.
Я выросла, но не в районе груди и бедер, а вверх. Я была очень высокой. Выше всех моих одноклассниц. И я боялась, что из-под моей одежды, которая стала мне мала, будет выглядывать то, что я бы не хотела демонстрировать. Поэтому первые несколько недель сентября я носила мамины рубашку и купленную в супермаркете футболку с надписью: «МАМЫ РУЛЯТ». Все это было мне очень велико. Я скучала по своим футболкам с музыкантами, но я в них больше не влезала. И хотя другие девочки оголяли плечи и животы, я так не делала. Не могла.
Я чувствовала себя серой мышью и больше всего хотела стать невидимой.
Август, ты был таким умным, искрящимся и ярким. Буквально. Ты начал писать картины, и на твоих джинсах появились брызги желтой, красной и зеленой краски. Ты был цветным пятном в моем сером мире, и мне это нравилось. Даже твои рисунки ручкой и углем казались более живыми, чем я.