Отец рычит и тяжело встает на ноги.
В этот момент ты переступаешь порог, и ослепительно яркое солнце освещает твое лицо.
Ты уходишь из дома, полного тайн, лжи и побоев.
Тут же на подъездной дороже за «Кадиллаком» появляются красно-синие мигалки и гудят сирены.
57
Отец,
тебя забирают полицейские. Мама больше не будет врать ради тебя. Да, ты разрушил наши жизни, но и твоя сгорит дотла вместе с ними. И для этого даже не понадобится твоя зажигалка.
58
Август,
через день мое тело кремировали. Мой прах лежит в белой урне. Он ослепительно белый. Рассыпчатый, яркий, новый – мама это знает.
Она подходит к твоему дому с коробкой, ставит ее на землю и стучит в дверь. У нее трещина на губе, синяк на щеке, но она держит спину ровно. Никто не отвечает, и она стучится снова.
И тогда она слышит твой топот на лестнице, ты раскрываешь перед ней дверь. Она смотрит на тебя. Твоя грудная клетка поднимается и опускается – ты изучаешь ее лицо.
Сладким голосом мама произносит:
– У нее были самые красивые веснушки, правда?
От этих слов преграда между вами рушится, и в следующую секунду вы уже стоите обнявшись. Вы тесно прижались друг к другу. Вы поддерживаете друг друга.
Когда мама отстраняется, я вижу, что у вас красные глаза, а на щеках остались следы слез.
– Я хочу попросить тебя об одолжении, – говорит мама.
– Что угодно, – отвечаешь ты.
Мама поднимает с земли коробку и достает по очереди оттуда предметы. Моя белая урна. Мои исписанные кеды. Две голубки, сложенные из бумаги. И мой старый, высохший золотой фломастер.
– Я хочу запомнить ее именно такой. Это…
– Подождите, подождите секунду…
Ты исчезаешь в доме, и несколько мгновений спустя я вижу полотно с моим портретом в звездах.
– Я хочу запомнить ее такой, – говоришь ты.
Мама проводит пальцами по краскам.
– Я так и знала. – Ее улыбка такая же бескрайняя и яркая, как звездное небо. – Я знала, что ты тот человек, который способен увидеть ее настоящую. Как вижу ее я. Я знала, что мне нужно пойти именно к тебе.
Она берет урну, прижимает ее к груди, а потом передает тебе.
– Ты сможешь нарисовать ее историю?
59
Мама,
садясь в машину, ты смотришь на наш дом.
– Я хотела, чтобы этот день был наш, Элли, – говоришь ты, заводя мотор.
Я наблюдаю, как исчезают из вида знакомые пейзажи. Заколоченные окна. Дорожные ямы. Трещины на тротуарах.
Мы едем в горы. Урна стоит на пассажирском сиденье, на моем сиденье. От меня остался лишь прах. Я сижу сзади, как в детстве, и ловлю твои шоколадного цвета глаза в зеркале заднего вида.
Урна больше не белая. Август взял свои краски и превратил меня в звезды и цвет. Слова, написанные на моих кедах, танцевали в небе вместе с парящими птицами-оригами. Так меня видели люди, которых я любила. Именно это мне необходимо было увидеть.
В тот момент, когда Август передавал урну маме, я почувствовала, что начинаю исчезать. Я не могла никого спасти. Я не могла ничего исправить. Я не могла пользоваться своими бестелесными руками. Я могла только наблюдать: боль, которую я причинила, обещания, которые не сдержала, людей, которые любили меня и видели мое сердце как нечто прекрасное, даже когда я не могла видеть его таким.
Мы уезжаем.
Мне всегда нравились наши поездки: они состояли из прогулок, возможностей, приключений. Я смотрю, как отраженные от зеркала блики солнца светят тебе в глаза, и понимаю, что это наше последнее путешествие.
Мы подъезжаем к горе Блу Мун, и ты паркуешь машину недалеко от тропы. Ты прижимаешь к груди урну и двух порванных и потрепанных бумажных птиц, и твои плечи дрожат.
Вот и наша крепость. Наш замок, за который мы сражались во время нашего последнего визита – ты была королевой, а я воительницей.
Ты громко выдыхаешь, прежде чем поставить двух птиц рядом на каменную гряду.
Меж крон деревьев виднеются фермы, разбросанные у подножья гор. Зеленые прямоугольники. Легкий ветерок сдувает твои волосы прямо на карие глаза.
Мой прах у твоей груди. Твой голос дрожит, но звучит. Не нужно больше плакать в подушку, ведь никто тебя здесь не тронет.
– Мы так долго были заперты в коробке, мне не хотелось, чтобы после смерти ты снова оказалась в ней.
Теперь у тебя дрожат и руки. Ты медленно открываешь урну, и мой прах подхватывает ветер.
И тут ты начинаешь петь.
Твой голос, дрожащий и крепнущий под аккомпанемент ветра, застает меня врасплох.
Ты поешь о двух птицах с израненными крыльями, которые все равно могли обрести свободу. Песня одновременно и прекрасна и ужасна. Океан несказанных слов, секретов, неразбитых сердец и неутаенной правды. В нем нет места лжи и подводным течениям боли, которые могут затопить весь мир. И даже когда у тебя дрожит и срывается голос, ты продолжаешь петь.