Рашеньский слушал ее внимательно. Он не написал еще ни одной статьи, ни одного репортажа, кроме отдельных пометок для себя. Чувствовал себя беспомощным, пасовал перед действительностью, которая подавляла его множеством противоречивых оценок, разнообразием фактов, мнений, прогнозов. Могла ли остаться армия? Чего, на самом деле, хотят русские? Какова будет судьба десятков тысяч поляков в Советском Союзе? Андерс говорил: «гибель»; Валицкий говорит: «отчаяние». Какую роль играют здесь коммунисты? Какое значение имеют мелкие интриги среди сотрудников посольства?
Немцы наступали на юг. Смогут ли русские остановить их? Страна, которую он видел во время своей двухнедельной поездки, боролась и жила только войной. Действительно ли польские дивизии могли иметь в этом деле большое значение?
Кашельская разливала коньяк по стаканам. Ее иронический и слегка агрессивный тон в некоторой степени сглаживал раздражение и разочарование.
— Я все говорю, говорю а не знаю, под каким соусом вы будете писать или докладывать. Лирически о профессоре, который хотел добра, а плохие люди мешали ему? По-мужски о генерале, который с изумительной отвагой, как это делали еще старые вожди, вывел армию из оказавшейся под угрозой страны? А может…
— Не смейтесь надо мной, пани Ева.
— А что нам еще осталось? Больше всего мне хочется смеяться над теми, кто считает польский вопрос пупом земли. Несколько дней назад в Москве был Черчилль. Прибегает ко мне наш уважаемый советник и говорит. «Можете себе представить, пани Ева, что Черчилль в беседах со Сталиным вообще не поднимал вопрос о Польше. Не обмолвился ни единым словом, знаю об этом из самого надежного источника, от самого английского посла». Как будто у них не было других, более важных дел! Мы постоянно испытываем чувство разочарования. Ну как?
— Не знаю еще, — сказал серьезным тоном Рашеньский. — Может, сейчас и не удастся написать ничего разумного, оставим это на будущее.
— Когда те, кому суждено погибнуть, погибнут, а те, кто…
Ева резко встала, опрокинув стакан с коньяком.
— Извините, — сказала она. Подошла к окну, отвернув от Рашеньского лицо.
— Что случилось, пани Ева?
— Ничего особенного. Я не люблю разливать спиртное.
Она села и, казалось, снова успокоилась.
— Вы знали поручника Радвана?
— Радвана? Да, знал. Познакомился с ним в Татищеве, когда приезжал с генералом Сикорским. А почему вы спросили о нем?
— Да так просто. Видите ли, есть такой тип людей, которые дорого платят, но есть и такие, которые увиливают от уплаты по счетам.
— Кого вы имеете в виду?
— К первому типу отношу Радвана, а ко второму…
— Может, меня? — улыбнулся Рашеньский.
Кашельская не ответила. Некоторое время спустя, выпив еще коньяку, прошептала, не глядя на него:
— Как можно спасти человека, который не замечает надвигающуюся на него опасность и ничего не понимает, буквально ничего?
— Женщины обычно спасают мужчин для себя. Она снова резко отставила стакан.
— Нет, я хотела спасти его не ради корысти. — Ева вдруг разразилась смехом. — Извините, пан Анджей, выпила немного лишнего. Кстати, не исключено, что у меня к вам будет просьба.
— Слушаю вас.
— Это потом. Какие у вас планы?
— Хотел бы поговорить с местными коммунистами.
— Даже так? Не думаю, что Сокольницкий будет от этого в восторге. Мы официально не признаем их существование.
— Но они все-таки существуют. А теперь…
— «Теперь, теперь»! Не хочу о них слышать, понимаете! Вы, кажется, не поддаетесь на их аргументы, — она заговорила негромко, в своем обычном ироническом тоне, — но будьте осторожны. Впрочем, они, может, вовсе не захотят разговаривать с вами.
Они-то хотели. О предложении лондонского журналиста Ванда сообщила Тадеушу, Янке и Зигмунту. Она стояла у стола над огромной кипой нераспечатанных писем, какая-то беспомощная и несмелая. На конвертах виднелись штемпели различных республик, далеких южных и северных городов Узбекистана и Коми АССР.
— Каждый день их приходит все больше и больше, — сказала Ванда тихо, — я уже боюсь этих писем.
Зигмунт пожал плечами, Тадеуш старательно протирал стекла очков.
— Я займусь ими сама, — сказала Янка с присущим ей оптимизмом, — и отвечу на все.
Ванда улыбнулась.
— Так будем беседовать с Рашеньским? — спросила она уже обычным тоном.
Тадеуш кивнул:
— Стоит, интересный тип, читал его репортажи.
— Только будьте осторожны, этот интересный тип будет записывать ваши слова, а потом их переиначат. — Павлик, как всегда, был недоверчив.