Тишина.
— Джо?
— Обычно такими делами занимается Рейнджер.
— У него проблемы со штатом Невада.
— Ладно, давай перемотаем, — сказал Морелли. — Ты поехала домой собираться и нашла ещё одну пачку фотографий трупов. Потом ты поехала в аэропорт и ждала, пока тебя посадят, прежде чем позвонить мне — чтобы я не смог вернуть тебя в Трентон.
— Ага. Примерно так.
После этого разговор быстро пошёл под откос, так что я попрощалась и выключила телефон. Самолёт заполнялся, делались обычные объявления. Танка не было. Без своего телохранителя я чувствовала себя немного неспокойно. Рядом были Конни и Лула. Мне они нравились, но я подозревала, что они скорее обуза, чем подмога. Бортпроводники закрыли двери, и самолёт начал рулить. Лула пела в наушниках с закрытыми глазами. Конни разговаривала с женщиной рядом. Ладно, спокойно, сказала я себе. Скорее всего, лететь в Вегас безопаснее, чем оставаться в Трентоне. Танк сядет на следующий рейс, и всё будет нормально. Если бы я осталась с Танком, мне бы пришлось позвонить Морелли, и он бы настоял, чтобы я вернулась в Трентон. Через несколько минут после взлёта было объявлено, что еда и напитки подаваться не будут.
— А арахис? — крикнула Лула. — Нам хотя бы пакетик арахиса дадут?!
Лула повернулась ко мне.
— Я хочу сойти с этого самолёта. Я голодная и мне неудобно. И посмотри на сиденье передо мной. Оно всё в дырах. Как я должна чувствовать себя уверенно, если они не могут даже сиденья в порядке содержать? Наверняка какой-то террорист на нём тренировался.
Я приложила палец к глазу.
— У тебя опять нервный тик? — спросила Лула. — Это из-за самолёта, да? Я тоже нервничаю. Просто комок нервов.
— Это от тебя, — сказала я. — Надень наушники и слушай музыку.
Через час после взлёта Лула снова начала ёрзать.
— Я чую кофе, — сказала она. — Наверняка сейчас подадут кофе. Наверное, им стыдно за то, что обращаются с нами как с коровами, и они собираются раздать кофе.
Она потянула носом воздух.
— Эй, я чую настоящую еду. Пахнет чем-то готовящимся.
Она свесилась через подлокотник и посмотрела вдоль прохода к носу самолёта.
— Это не первый класс, — сказала она. — Мне видно первый класс, и там тоже не кормят.
Теперь и я это учуяла. Определённо кофе. И, может быть, что-то с томатным соусом и пастой. И печенье печётся! Кондитерский запах!
— Словно там призраки, — сказала Лула. — Я ни разу не видела, чтобы бортпроводница прошла по проходу с тех пор, как мы взлетели. Словно они все испарились, а их призраки готовят еду. Я умираю. Я голодаю. Я слабею.
Конни повернула голову.
— Что происходит?
— Я чую кофе, — сказала Лула. — Наверное, у меня галлюцинации от голода.
— Может, бортпроводники готовят кофе для пилотов, — сказала Конни.
— Мне это не нравится, — сказала Лула. — Это звучит как чрезвычайная ситуация. Как будто пилоты устали. Мне просто везёт — я оказалась на самолёте с пилотом, который не спал всю ночь. Я буду очень злиться, если он уснёт и мы разобьёмся и все погибнем, и это произойдёт до того, как я доберусь до Вегаса.
Конни вернулась к своему журналу, но Лула всё ещё свешивалась через подлокотник.
— Я их вижу! — сказала Лула. — Это бортпроводники. Кто-то отодвинул занавеску, и я вижу бортпроводников — они едят. Они пьют кофе и жуют свежее печенье. Вы можете в это поверить? Они даже не собираются нам ничего предложить.
Я начала думать, что разбиться и погибнуть — это, может, выход. По сравнению с ещё двумя часами в воздухе разбиться и погибнуть имело определённое обаяние. Глаза у Лулы были сощурены, а лоб наморщен. Она напоминала мне быка, бьющего копытом о землю, — раздутые ноздри, взмокшая косматая голова.
— Я больше не буду называть их бортпроводниками, — сказала Лула. — Буду называть их стюардессами. Посмотрим, как им это понравится.
— Тише ты, — сказала Конни. — Может, они работали весь день и у них не было возможности поесть.
— Я тоже работала весь день, — сказала Лула. — У меня не было возможности поесть. Кто-нибудь меня кормит? Угадайте. Посмотрите на меня. Я не в себе. Чувствую себя как Халк. Как будто раздуваюсь от злости.
— Ну полегче, — сказала я. — Что-нибудь лопнет.
— Знаешь, что это? — сказала Лула. — Это самолётная ярость.
— Самолётная ярость не допускается. Её убрали из списка допустимых действий вместе с едой. Если устроишь сцену, тебя уволокут в кандалах.
— Мне ещё надоело быть пристёгнутой тут, — сказала Лула. — Этот ремень безопасности слишком тугой, и от него у меня газы.
— Что-нибудь ещё?
— Кино нет.
Когда мы приземлились в Чикаго, я встала между Лулой и бортпроводниками.
— Голову вниз и идём, — сказала я Луле. — Не смотри на них. Не разговаривай с ними. Не хватай никого из них за горло. Нам нужно сесть на следующий самолёт. Просто думай о Вегасе.
Наш стыковочный рейс был через десять выходов от нас. Мы пошли и почти сразу наткнулись на фастфуд. Лула подбежала и заказала семь двойных чизбургеров. Она выбросила булки и съела остальное.
— Впечатляет, — сказала я Луле. — Ты действительно придерживаешься этой диеты.
Трудно поверить, что она похудеет на ней, но хотя бы старалась.
Час спустя подошла наша очередь на посадку, и Лула, Конни и я встали в очередь. Мы добрались до выхода, и меня опять отвели в сторону для проверки. Случайная женщина.
— Пройдите сюда, — сказал сотрудник службы безопасности. — И снимите туфли.
Я посмотрела на сандалии.
— Что вы вообще можете искать в этих сандалиях? — спросила я.
— Стандартная процедура.
— Я уже проходила через это в Ньюарке!
— Извините. Если хотите сесть на самолёт, придётся снять туфли.
— О-о, — сказала мне Лула. — Твоё лицо краснеет. Помни про Вегас. Просто снимай эти чёртовы туфли.
— Это же не лично к тебе, — сказала Конни. — Ты должна радоваться, что меры безопасности работают.
— Тебе легко говорить, — сказала я ей. — Ты — не та, кого цепляют. Ты — не та, кого выделяют во второй раз. Твои тампоны и бикини никто не щупал.
Я уставилась на туфли. Оружие в них спрятать было невозможно, но я подумала, что могу нанести неплохой ущерб, если ударю этого безопасника по голове одной из них. Шпилька прямо в глазное яблоко, подумала я. Я представила, как кровоточащее глазное яблоко вываливается из головы женщины, и почувствовала себя значительно спокойнее. Я шагнула из сандалий и спокойно дождалась, пока их проверят. Когда мы были уже на борту, Лула повернулась ко мне.
— Знаешь, иногда ты бываешь по-настоящему страшной. Не знаю, о чём ты там думала, когда снимала эти туфли, но у меня все волоски на затылке встали дыбом.
— У меня была аэропортная ярость.
— Ещё какая, блин, — сказала Лула.
У Лулы была аэропортная ярость, когда мы прилетели и её чемоданов на месте не оказалось. Конни забронировала нам номер в Люксоре. Он был на Стрипе, и поскольку конференции по залогам проводились там каждый год, мы получили хорошие цены.
— Посмотри на это! — сказала Лула, запрокинув голову и впитывая всё. — Это грёбаная пирамида. Это как оказаться в какой-то огромной египетской гробнице. Обожаю. Я готова играть. Дорогу мне. Я ищу автоматы. Где столы для блэкджека?
Я не понимала, откуда у Лулы бралась энергия. Я сама себя измотала, пытаясь оставаться спокойной и при этом мысленно калеча сотрудников аэропорта, орущих детей и персонал службы безопасности.
— Я иду спать, — сказала я Луле. — Нам нужно рано встать завтра, так что не засиживайся допоздна.
— Не могу поверить. Ты в Вегасе и собираешься в кровать? Нет уж, подруга. Не-а.
— Я не люблю играть. Мне не везёт.
— Можешь играть на автоматах. В автоматах нет ничего сложного. Кидаешь деньги и нажимаешь кнопку.
— Мне хочется в крэпс, — сказала Конни. — Заброшу чемодан в номер и пойду к столу для крэпса.