— Ты уверена, что хочешь...
— Да. Расскажи мне всё, — уверено произносишь ты.
В последний раз провожу рукой по твоим волосам, убираю гребень в сторону и сажусь так, чтобы можно было опереться спиной в изголовье кровати. Ты садишься ближе, ложась на мою грудь, но по-прежнему оставаясь ко мне спиной. События того дня будоражат кровь. Я прижимаю тебя ближе, зарываясь лицом в твои волосы. Ты нежно проводишь ладошками по моим рукам, подбадривая меня этим жестом. Это, наверное, наш последний совместный вечер. Услышав правду, ты оттолкнешь меня, не захочешь видеть, уйдешь. В любом случае, какой бы ты не выбрала путь и наказание для меня, я постараюсь принять всё. Это не искупит мою вину, но хотя бы облегчит душевную боль. Закрываю глаза и вспоминаю тот день во всех деталях.
— В тот вечер мы, как обычно, проводили тебя домой и, через парк, шли обратно. Мы подшучивали друг над другом, дурачились, бегали наперегонки и спорили в какой лагерь нам поехать в этом году. Всё было точно так же, как и в другие обычные дни. Родителей в тот день не было дома. Не помню, в какой момент я окончательно сошёл с ума, но увидев кольцо в руках Уилла, я будто потерял контроль. Я всегда знал о чувствах брата к тебе. Это было видно невооружённым взглядом — взгляды, случайные прикосновения, частые улыбки, слова... Он любил тебя всем сердцем. Чистой, красивой, детской и наивной любовью. Я впервые видел такие искренние чувства и ужасно завидовал. Мне было больно и обидно. Больно от того, что человек, которого я люблю, никогда не ответить мне взаимностью, более того – любит кого-то другого, а обидно от того, что этим кем-то оказался мой брат. Перед глазами будто встала пелена. Коллекционный отцовский виски начал таять на глазах, а любимый мамин хрусталь превратился пыль. Я начал рушить и ломать весь дом, он пытался остановить меня, но всё зашло очень далеко. Он до последнего сдерживался, боясь сделать мне больно, а я наоборот — говорил всё, что так давно кипело и бурлило в глубинах души. Это переросло в истерику, остановить которую, я был не в состоянии, и, в какой-то момент, он ушёл. В груди зародилось противное чувство режущей боли. Словно в замедленной съёмке передо мной предстала картина: Уилл садится на своего любимца, заводит мотор и едет… Казалось, я кричал во всё горло, что голос начал хрипеть, но это оказался тихий шёпот: «Остановись!». Секунда. Скрежет колёс, звук разбивающегося стекла и мой отчаянный крик… — судорожно сглатываю, непроизвольно сжав руки сильнее.
Ты не пытаешься сопротивляться или же выбраться из моих рук, а лишь сильнее прижимаешься ко мне, поглаживая по руке. Тело пробивает дрожь, дыхание учащается, а картина прошлого не желает уходить на задворки сознания. Это повторяется раз за разом.
— Мэтти, дыши. Всё хорошо, я с тобой, — твой тихий голос пробивается сквозь весь этот кошмар, заставляя меня опомниться.
— Прости, — силой разжимаю дрожащие руки на твоей талии.
Это похоже на ужасный сон, который не хочет покидать меня, возвращаясь каждую ночь. Меня трясёт от накативших воспоминаний, в районе груди начинает что-то больно покалывать, а в голове полный хаос. С трудом восстанавливаю дыхание, по привычке, прочёсывая уже короткие прядки волос. Смысл моих слов доходит до тебя спустя несколько минут. Слегка отстраняешься от меня, сжимая в руке подушку. Только не это, пожалуйста.
— Продолжай, — твой голос дрожит, но также полон уверенности и твёрдости.
Я не вижу твоего лица, но чувствую, как в глазах начали собираться слезинки, кривая усмешка исказила губы, а руки сжались в кулаки. Чувство вины, сжигающее меня не один день, переросло в настоящее пламя. Ты сидишь с неестественно прямой спиной, делая вдох через раз. Хочется снова прижать тебя к себе, обнять, сказать что-то успокаивающее, закрыть от всего на свете, но разве я могу? Могу ли я после всего этого рассчитывать на твоё прощение? Ты оттолкнёшь меня, бросишь, уйдёшь. Эта ночь – наша последняя ночь вместе, но я буду рад и этому. Не решаюсь снова обнять тебя и просто откидываюсь на подушки.
— Дальнейшие события сохранились у меня в памяти обрывками. Вой сирины, окровавленное лицо брата, разбитая машина, отброшенный в противоположную сторону мотоцикл и множество лиц. На вопросы людей в форме я отвечал на автомате. Происходящее никак не хотело укладываться в голове. Как потом мне объяснили врачи, это было шоковое состояние и действие алкоголя в крови. Когда до меня начал доходит весь ужас происходящего, было поздно. Белые стены, тусклое освещение, старая кровать с идеально белыми простынями и его, еще теплая, рука в моей открытой ладони. Я просил прощения, плакал, кричал, а он лишь снисходительно мне улыбался и говорил, что не злится на меня и давно простил. Меня с трудом выгнали из палаты. Семь часов под ободранными дверями и неутешительные слова врача, что его уже не спасти. Я попрощался с ним навсегда, сжимая его холодеющие с каждой секундой руки. Его глаза лихорадочно блестели, а губы шептали какие-то слова. Затем всё было, как в тумане. Не помню, как я оказался на мосту. Мыслей не было вообще. Из меня будто высосали жизнь. Пустота. Было лишь одно желание — умереть. Сильные руки Эллис не дали провалиться в пропасть, а болезненная пощечина вернула в реальность. В последующие три месяца я жил у неё под присмотром, в частной клинике её отца. В окружении наркоманов, алкоголиков, шизофреников и эпилептиков я быстро пришёл в себя. Средства связи были только у персонала и лечащих врачей. Я не мог связаться с родными и это, казалось, мне плюсом в сложившейся ситуации. Три месяца взаперти, ежедневные посещение кабинета психолога привели меня в чувства, однако не смогли избавить от сжигающей боли и вины. Я не могу простить себе того, что произошло с братом, не могу показаться дома, не могу вернуться туда, где мы росли вместе. Они не простят мне этого, — к концу мой голос снижается до шёпота.