Единственное, что удерживало меня в воздухе — это рычаг газа, и я жал на него мизинцем. У меня не было в запасе достаточной высоты, чтобы отпустить рычаг, а потом перехватить его поудобнее и перезапустить мотор — кроме того, я был слишком перевозбужден для такого фокуса. Так что я продолжал удерживать его мизинцем, давя на газ, насколько хватало сил, буквально борясь за свою жизнь. И внезапно я понял, что вот опять я по уши ввяз в еще одну зачем-я-это-делаю ситуацию. Зачем я рискую жизнью ради какого-то трюка?
Я с трудом преодолел реку. Взглянув вниз, я увидел тысячи людей, собравшихся ради этой пейнтбольной войны, они смотрели вверх, и только сейчас до меня дошло, что все они охвачены лишь одной общей мыслью: я убью капитана Кирка.
Смысл пейнтбольной битвы состоит в том, что надо набирать очки за выстрелы во вражеских солдат, захватить их флаг и застрелить командующего. То есть меня. Основное правило сражения — нет никаких правил: можно делать всё, что хочешь. Хочешь — обманывай, лги, делай, что угодно, лишь бы набрать больше очков. Вот, например, я устроил себе перерыв на обед, как вдруг в мою палатку заходит один из моих солдат — и признается, что на самом деле он вражеский шпион, засланный убить меня. Он переоделся в нашу форму, дабы пройти через наш кордон. «Но я не могу этого сделать, — сказал он. — Я люблю вас и не могу вас застрелить».
— Да можешь, — сказал я, и мы придумали план. Он взял меня в плен, и мы пошли обратно к его штабу. К несчастью, подходя ближе и ближе к врагу, я начал ощущать острую пульсирующую боль в левой руке. Это был сумасшедший день: после того как я пролетел на параплане, я потом полдня бегал по жаре, нося довольно тяжелую защитную одежду. С меня струился пот. Я сел в тени и прислонился к дереву. Мое дыхание становилось всё более громким и затрудненным. «Кажется, у меня сердечный приступ», — произнес я с удивлением.
Действо остановилось, ведь новость разлетелась быстро: у Шатнера сердечный приступ! Тут же отовсюду побежали люди. Где-то позади я слышал, как кто-то звонил в «скорую». В итоге и вражеский командир подошел, чтобы помочь. По нему было видно, что он очень обеспокоен. Он наклонился и спросил: «Как ты себя чувствуешь, Билл?»
— Прекрасно, — ответил я, с размаху бросая ему в грудь два снаряда, которые прятал в руке за спиной. — Попался!
Эй, послушайте, я же не виноват, если они забыли, что я актер. Капитан Кирк жив!
Дело в том, что по какой-то необъяснимой причине физический страх никогда не беспокоил меня так же сильно, как страх эмоциональный. Я никогда особо не волновался, что могу покалечиться, и в то же время я провел много бессонных ночей, боясь неудачи. Боясь, что не получу следующей роли, боясь, что не смогу исполнить свои обязательства. В такие периоды мои дочки называют меня Черный Билл, вроде: «У папы фаза Черного Билла», — имея в виду, что у меня мрачное настроение. Я удаляюсь и ни с кем не хочу разговаривать. К слову, после того как закрыли «Стар Трек», я прошел через один из самых трудных периодов своей жизни. Я не сильно волновался непосредственно о себе; я резиновый, я знал, что со мной всё будет в порядке, но я не спал ночами, думая о том, как мне содержать свою бывшую жену и трех дочек.
«Стар Трек» в основном воспринимался как интересный, дорогостоящий, но всё же провал. Он продлился всего три сезона; мы едва набрали необходимое количество эпизодов, чтобы его потом могли продать для последующего распространения. Но как бы я ни переживал, я забросил свой фазер куда подальше. Больше всего я сожалел, что «Стар Трек» не привел меня к каким-либо существенным предложениям, так что мне пришлось опять начинать сначала. Леонард получил главную роль в тогда уже успешном сериале «Миссия: Невыполнима», роль, которую он играл два года, пока ему не надоело.
И снова я был беден. Мне нужно было очень быстро заработать некую сумму денег, поэтому я решил поучаствовать в представлениях летнего выездного театра. Я отправился в тур с «сопливой» британской сексуальной комедией под названием «Эй, в моем супе девушка» (There’s a Girl in My Soup). Когда она вышла на Бродвее, Эдвин Ньюман сказал, что она «из разряда тех английских пьес, что не дают американскому театру постоянно чувствовать свою неполноценность». Я играл стареющего холостяка, преследующего красивую девицу, самым большим достоинством которой была очень короткая юбка. Это была идеальная постановка для периферии. Каждая неделя — новый театр. Чтобы скопить денег, я купил себе старенький трейлер, поместил туда рукомойник и кровать и путешествовал в нем по стране вместе со своей собакой. Каждую неделю я ставил трейлер на парковке позади театра и жил в нем. Только актер и его собака, живущие в трейлере. Это было угнетающее зрелище. Я был совершенно на мели, ужасно одинок, испуган крахом и играл ведущую роль в комедии.