СТАРИК вновь укладывается на лежанку, отворачивается к стене. ОФИЦЕР снимает китель, подбрасывает в печь полено. Разувается, носки развешивает на спинку стула, протягивает ноги к буржуйке.
Пауза.
ОФИЦЕР. Может поговорим всё же, отец? Не время спать, война.
СТАРИК (не поворачиваясь). Утром, с вашего позволения.
Пауза.
ОФИЦЕР. Она так и сказала: «Нам с ним надёжнее будет». Повернулась и ушла, даже не попрощалась. Идёт такая лёгкая, быстрая, и у неё брезгливость ко мне прямо по походке видна, по спине уходящей. И ничего уже сделать невозможно, совсем ничего. Тут такая стена выросла, что не пробить её, не подкопаться, не перепрыгнуть. И я понимаю, что всё уже сказано, что выбор сделан - окончательный, беспросветный. Что теперь мы безусловные, последние враги на всю оставшуюся жизнь. И кому той жизни больше отмеряно, кому меньше - не нам решать. Я-то был уверен, что мне с этой бедой совсем недолго на войне маяться, Господь приберёт, освободит, а случилось наоборот. Мне жаль. Мне очень и очень жаль. Ты же всё равно не спишь, отец? Вставай, у меня ром есть. Выпьем, поговорим.
ОФИЦЕР достаёт из сумки бутылку, с громким стуком ставит её на стол. Шумно открывает шкаф, выставляет рядом с бутылкой два стакана, наливает в них ром.
Мне нужно поговорить, я не могу больше молчать, я хочу вернуть всё назад! Вставай же!
СТАРИК (не оборачиваясь). Нет.
ОФИЦЕР. Ладно, отец, пусть так. Обычная история: зачем говорить, когда можно молчать. Давай молчать дальше.
ОФИЦЕР крутит в руках стакан с ромом, чокается с другим стаканом, продолжает вертеть свой, ставит его обратно на стол.
Помнишь, я украл в магазине коробку с солдатиками? Мне мама потом долго объясняла всю низость моего проступка. Она это умела, я с тех пор чужого снега пригоршни не взял. А ты? Ты подошёл, взял меня за подбородок, посмотрел в глаза и сказал: «Солдатики? Пошлость какая». И всё, и ушёл. Не знаю, может это и сильнее сработало, не знаю. Но мне важно было тебя услышать, чтобы ты всё разложил по полочкам, чтобы ты меня убедил, чтобы я тебе поверил. А ты ушёл. И всегда потом уходил. Ты считал библейские заповеди, заповеди гуманизма настолько очевидными и непреложными для любого человека, что не снисходил до их толкования неразумным. Ты просто обходил неразумных стороной, как потом и меня, уверовавшего в принципы Инквизиции. Вот и дообходились, чистоплюи. «Ты взрослый человек, - сказал ты мне, двадцатилетнему романтику-губошлёпу. - Ты взрослый человек и тебе с этим жить». И вот я с этим теперь живу, а она уже не живёт, и мой сын живёт с тобой в грязи и нищете. И ты хотел для всех нас именно такой жизни? Поговори же со мной, наконец! Молчишь. Ну да, верность обету для тебя важнее человека. Всё ради принципа, ради принципов, которые важнее сострадания. Хорошо, будем спать.
ОФИЦЕР залезает в спальник.
Пауза.
СТАРИК встаёт с лежанки, садится за стол.
СТАРИК. Вставай.
ОФИЦЕР садится за стол напротив СТАРИКА.
Я помню тот случай с солдатиками. Я всё помню, сын, всю твою жизнь с нами. Если бы не помнил, давно бы тебя простил. Но я помню.
ОФИЦЕР открывает дверь на крыльцо.
ОФИЦЕР. Кто на посту? Боцман, Глину ко мне, срочно.
ОФИЦЕР садится обратно за стол.
Ну-ну. Дальше.
СТАРИК. Всё. Нам не о чем говорить. Я тебя не простил.
ОФИЦЕР. Но ты со мной заговорил. Ты меня признал.
СТАРИК. Нет, ты по-прежнему для меня никто, зеро, чужой офицер вражеского войска. Но я вспомнил про одно обстоятельство...
Стук в дверь. Входит ГЛИНА.
ГЛИНА. По вашему приказанию, господин офицер.
ОФИЦЕР. Котика задавил вчера, помнишь?
ГЛИНА. Так точно. Уничтожил биологическую опасность согласно морально-веровательного устава.
ОФИЦЕР. Это был их Котик.
ГЛИНА. Я ж не знал, я по уставу.
ОФИЦЕР. Три шага вперёд, напра-во!
ГЛИНА исполняет приказ, оказывается напротив СТАРИКА.
На колени!
ГЛИНА встаёт на колени.
Руки целовать, просить милости!