МАМА. «Лают бешено собаки
в затухающую даль,
я пришёл к вам в чёрном фраке,
элегантный, как рояль.
Было холодно и мокро,
жались тени по углам,
проливали слёзы стекла,
как герои мелодрам...»
Вкусный сок?
МАЛЬЧИК. Нет, кислый. Дай ещё.
МАМА. Сейчас, подожди.
«...Вы сидели на диване,
походили на портрет.
Молча я сжимал в кармане
леденящий пистолет.
Расположен книзу дулом
сквозь карман он мог стрелять,
я всё думал, думал, думал —
убивать, не убивать?
И от сырости осенней
дрожи я сдержать не мог,
вы упали на колени
у моих красивых ног.
Выстрел, дым, сверкнуло пламя,
ничего уже не жаль.
Я лежал к дверям ногами —
элегантный, как рояль». (*)
Яблочного налить или вишнёвого?
МАЛЬЧИК. Не хочу. Ты зачем читаешь про какую-то рояль?
МАМА. Для работы. А рояль - это не она, а он.
МАЛЬЧИК. Как папа?
МАМА. Как папа. (Смеётся.) Только ещё лучше.
МАЛЬЧИК. Лучше папы ничего не бывает.
МАМА. Соображаешь.
За стол присаживается ОФИЦЕР.
ОФИЦЕР. Леденящий пистолет, значит? Врут всё эти поэты: вот, смотри. (Достаёт пистолет, кладёт на стол перед МАЛЬЧИКОМ.) Никакой не леденящий.
МАМА. Нет. Я же просила.
ОФИЦЕР. Перестань, у нас пацан растёт, не кисейная барышня.
МАМА. Я же просила.
МАМА поднимается из-за стола, встаёт за спиной МАЛЬЧИКА. ОФИЦЕР достаёт из пистолета пустую обойму, вставляет обратно.
ОФИЦЕР (показывает МАЛЬЧИКУ). Вот так заряжаешь, смотри. Потом предохранитель снять - и на спуск. Щёлк - и выстрел. Попробуй.
МАМА. Нет, он не станет пробовать.
ОФИЦЕР. Не слушай маму, держи.
МАЛЬЧИК. Не хочу. Соку хочу.
МАМА приносит сок, наливает в стакан МАЛЬЧИКА.
МАМА. Ему неинтересны твои игрушки, видишь? Убери.
ОФИЦЕР. Ладно.
ОФИЦЕР прячет пистолет в кобуру.
Наверное, правильно, рано ему ещё. Пусть лучше стишки твои слушает, хоть там тоже про пистолет. Никуда от него не денешься. Лучше обними меня.
МАЛЬЧИК. И меня!
МАМА обнимает обоих. ОФИЦЕР поднимает МАЛЬЧИКА на руки, и они все начинают раскачиваться в танце. Звучит песня.
До свиданья, малыш.
Я упал, а ты летишь.
Ну и ладно, улетай
в рай.
Ничего, ничего,
мы увидимся ещё.
Я и сам, я и сам
назло врагам
буду там.
Сон прерывается грохотом близких разрывов.
СЦЕНА ВТОРАЯ
В начальной комнате МАЛЬЧИК и ДЕВУШКА сидят за столом, СТАРИК возится с чайником у печки. За дверью, выводящей на крыльцо дома, во дворе стоят ОФИЦЕР и ГЛИНА. У бронемашины БОЦМАН твердит в рацию: «Часовня-три, ответьте Гвоздике-два».
Канонада войны звучит приблизившимся фоном.
ГЛИНА. А который нынче час, господин офицер?
ОФИЦЕР. Восемь тридцать две.
ГЛИНА. Светло уже: если опять дроны налетят, то уж точно накроют. И где этот бензовоз чёртов?
ОФИЦЕР. Не скули.
ГЛИНА. Слушаюсь.
ОФИЦЕР. Боцман?
БОЦМАН. Молчит Часовня, господин офицер.
ОФИЦЕР. Продолжай. Что с патронами, Глина?
ГЛИНА. Две пулемётных ленты, по четыре рожка к автомату. Два подсумка гранат.
ОФИЦЕР. Негусто. Ладно, как-нибудь.
ГЛИНА. Господь милостив.
ОФИЦЕР. Это он тебе лично сообщил?
ГЛИНА. Никак нет.
ОФИЦЕР. А я думал, тебе знамение было.
Из дома выглядывает СТАРИК.
СТАРИК. Чай готов, господин офицер.
ОФИЦЕР. Это хорошо. Глина, завтрак.
ГЛИНА уходит в дом, накрывает там на стол.
Как считаешь, Боцман, где оборону держать будем, если что?
БОЦМАН. Не хотелось бы. Магазин проезжали метров двести назад если. Кирпичный был когда-то, часть стен сохранилась, обзор на три стороны. Там можно.
ОФИЦЕР. Хорошо.
БОЦМАН. Но сколько мы тут продержимся, если они с бронёй подойдут? Минут пять, от силы десять. Я бы погреб какой поискал в доме, там пересидеть можно. Глина говорит, так спасся однажды.
ОФИЦЕР. А мирных этих куда ты денешь? Они же крамольники.
БОЦМАН. Известно куда.
ОФИЦЕР. А трупы куда? А бронемашину нашу куда спрячешь?
БОЦМАН. Виноват, не подумал.
ОФИЦЕР. Правильно, думать будешь тогда, когда я прикажу. Связь мне дай, мыслитель.
Из дома выглядывает ГЛИНА.