ГЛИНА. Ну?
БОЦМАН. Да хрен поймёшь. На Скерницу вроде прут, и браво прут, судя по всему. Полковой молебен завтра провести приказ вышел. Я забыл уже про такое, с прошлогоднего отступления никаких молебнов не было. Не нравится мне всё это. Офицеру бы надо доложить.
ГЛИНА. Он тебя выкрошит и высушит. Сам слышал: не беспокоить, проклянёт, а потом в пехоту спишет. Хочешь в окоп? И я не хочу.
БОЦМАН. Ну, не знаю. Дело такое.
ГЛИНА. И потом, бензина нет? Нет. Что толку докладывать? Все равно никуда отсюда не тронемся, даже если Святой Августин прикажет. Всяко бензовоза ждать придётся. А где от нас эта Скерница, далеко?
БОЦМАН. Километров тридцать на север. Её соседи всё лето штурмовали, только в октябре взяли.
ГЛИНА. Это который легион, Апостольский?
БОЦМАН. Нет, орденов Красной Звезды и Первого Причастия гвардейский мотострелковый имени Томаса Торквемады.
ГЛИНА. Так у меня в Торквемадском одноклассник же служит каптернамусом при информационной роте. Вот там, скажу я тебе, у них весь расклад по тайным еретическим технологиям имеется, что ты. Мы с ним летом встретились на побывке, он мне такого рассказал, что тебе ни в одном телевизоре не доложат.
БОЦМАН (усмехается). Например?
ГЛИНА. Например, про чёрный звонок.
БОЦМАН. Какой звонок?
ГЛИНА. Так ты слушай. Чёрный, я ж и говорю. Сидишь ты, например, дома, картошки нажарил, пиво пьёшь с воблой и тут тебе звонят. Ты телефон берёшь, отвечаешь по форме: «Сержант Боцман слушает». А там музыка натуральная, понял? И мелодия у ней такая «та-та-та-там, та-та-та-там». (Воспроизводит начальные такты бетховенской «Симфонии Судьбы».) Тут у тебя, значит, всё деревенеет, и никак уже звонок не сбросить. «Та-та-та-там, та-та-та-там!». И громче, и ещё громче, а ты уже весь такой в просрации...
БОЦМАН. В прострации.
ГЛИНА. Ну. Ни рукой, ни ногой не шевельнуть, только музыка эта нечеловеческая тебе мозг выедает, понял? А потом голос тихий, но страшный: «Отрекаешься ли ты от Господа нашего Иисуса Христа?». И никак тебе уже не уйти от ответа. А ответ возможен единственный: «Отрекаюсь». Не было ещё человека, который не отрёкся бы, не ушёл бы от Врага извечного. И как только отречёшься, засмеётся трубка сатанинским смехом вот так вот: «Ха. Ха. Ха». И отпустит тебя. Ты телефон положил, морок с себя стряхнул и вроде дальше жить продолжаешь как прежде: пиво это, например, с воблой пьёшь. А всё, душа-то твоя уже переметнулась, и мысли еретические в голову лезут: а не взорвать ли мне машину бургомистра, к примеру? Потому что свобода воли и другая прочая гордыня, понял? И пропал ты, самым последним еретиком сделался. Вот через такой звонок они ряды свои пополняют, через технологии бесовские.
БОЦМАН. Так почему звонок чёрный-то?
ГЛИНА. А я не сказал разве? Все кто его принимают, лицом чернеют, взгляд у них в одну точку упирается и отвлечь их от мобильника нет никакой возможности. Один только случай был, когда отец сыну руку с телефоном отрубил во время такого звонка, понял? Ничего, обошлось: он ему жгут сразу и скорая быстро приехала. Так душу сына и спас, но это случайная история, редкая. Потом-то, как уже отрекутся, чернота с лица сходит, конечно. Живут сатанисты меж нас как нормальные люди, а душа - всё, тю-тю, поминай как звали. А ты говоришь.
БОЦМАН. Я говорю, спать иди, праведник вислоухий. Затихло пока вроде. Через три часа подниму, сменишь меня.
ГЛИНА А я за душевном разговором и забыл, что спать хотел. Вечно с тобой так. Пойду. Остаёшься тут за старшего, не шали у меня.
ГЛИНА уходит в машину, БОЦМАН смотрит в небо, крестится.
СЦЕНА ТРЕТЬЯ
В дальней комнате дома на кровати лежит ДЕВУШКА со связанными руками, МАЛЬЧИК сидит на диване.
ДЕВУШКА. Чего ты на меня смотришь?
МАЛЬЧИК. Ты красивая. Как мама.
ДЕВУШКА. Была красивая да вся вышла.
МАЛЬЧИК. Куда вышла?
ДЕВУШКА. Неважно куда, важно что вся.
МАЛЬЧИК. Вот и мама вся.
ДЕВУШКА. Умерла мамка-то?
МАЛЬЧИК. Ага.
ДЕВУШКА. Ладно, не один ты такой. Время выпало нам подлое, горькое. Пройдёт оно, конечно, когда-нибудь. Только маму твою не вернёшь, да и солнце неизвестно вернётся ли, сколько уже мгла эта стоит. Натворили делов инквизиторы.