Изредка внучек навещал дед, мамин папа, который жил в другом районе отдельно от всех, со своей новой женой, и изобретал что-то для самолётов. Катя бросалась к нему с радостным криком: «Дедушка Паша!» Каждый раз он приносил внучкам одинаковый подарок: большую яркую банку сока манго. Её открывание превратилось в настоящий ритуал. Дед вскоре уходил… но вкус мангового сока Катя запомнила на всю жизнь.
Получив от папы деньги, мама накупала сразу всего и много, и напихивала дочек едой через «не могу», насильно, словно пытаясь компенсировать предыдущие дни. У старшей доходило до рвоты, за которой следовали побои.
Как-то осенью приехал отец, что-то долго обсуждал с мамой, затем взял дочь с собой на Красную площадь. Небо хмурилось, но Катя шагала по мокрой брусчатке и сияла: они гуляли вдвоём с папой! Так их и запечатлел уличный фотограф: высокого, солидно одетого мужчину и улыбчивую светленькую девчушку в чуть маловатом пальто и с прилипшими к галошам жёлтыми листьями. Затем папа купил Кате большую красивую коробку с пеналом, линейками и тетрадями – «Подарок первокласснику». Написал на ней печатными буквами: «Любимой доченьке от папы». И уехал.
Больше Катя никогда его не видела. Много позже она узнала, что на следующее лето отец утонул в холодной реке Воркуте.
Мама стала учить её читать. Способ обучения напоминал дрессировку, только без кусочков сахара: надо было по букварю повторять за матерью буквы и называть их самой. За каждую ошибку следовал удар по голове. Через несколько дней такой учёбы девочка стала прятать букварь под ковёр... Но при поисках, пугаясь ещё большего гнева матери, доставала книгу.
Как ни странно, читать Катя научилась. В доме имелись книги – немного детских, немного взрослых. Детские вскоре закончились, и девочка взялась разбирать страницы толстых взрослых книг. Там попадалось множество новых, непонятных слов, приходилось по тексту догадываться об их смысле. И догадаться чаще удавалось, Катин словарный запас заметно возрос, только вот непонятно было, как правильно ставить ударения: во взрослых книгах это не обозначалось. Так и запомнила многие слова «с иностранным акцентом». Но читать это не мешало.
Чуть позже семилетние ровесницы пошли в школу. Они важничали в своих белых передничках и бантах, гордились новыми портфелями и выглядели такими красивыми… Катя в первый класс не пошла, а почему - сама не знала. Заглядывала к ним какая-то тётя с бумагами, но мать заявила, что дочка в школу не пойдёт, и закрыла дверь.
Примерно тогда же мама научила её молитве «Отче наш», заставила вытвердить наизусть, и порой требовала произносить её вслух и креститься. В эти дни побоев не было. Но такие дни бывали нечасто.
Жестокое обращение матери с дочкой заметили и родственники, иногда появлявшиеся у них. Качали головами, укоризненно восклицали: «Что же ты делаешь? Так нельзя!»
И уезжали. Катя снова оставалась одна. Но у неё уже были книги, с которыми она забивалась в угол и, сидя на полу, уходила в другой мир, где жизнь оказывалась совсем иной.
В один прекрасный день деньги у мамы закончились совсем: не осталось даже на метро. Она одела дочек, взяла на руки Настю, завернутую в одеяло, и холодным ноябрьским днём повела детей пешком через пол-Москвы, к деду.
Через пару часов, когда дети уже устали, им встретилось огромное здание – центральный корпус МГУ, как осознала Катя много позже. Мать завела девочек в необъятный холл с мраморными колоннами, полный людей. И попыталась в уголке перепеленать младшую.
Тут же подошли подтянутые мужчины строгого вида. Мама ругалась и кричала, что раньше училась здесь на подготовительных курсах и ей надо перепеленать ребёнка. Но их всех куда-то повели.
Потом Катя долго сидела в кабинете, а в соседней комнате мама разговаривала с кем-то. Затем к Кате наклонился мужчина с умным лицом… она уже привыкла, что в отсутствие мамы обращались к ней, к старшей.