— Иногда мне кажется, ты слишком переживаешь за других, — сказала она.
— Света, это мои друзья. Я всегда им помогал, и сейчас поступлю так же.
— Ты готов отдать за них жизнь. А они? Улыбаются, хлопают по плечу, говорят, что никогда не забудут…
— А что мне ещё от них нужно? Они благодарны, а я рад помочь.
— Помогай, пожалуйста, сколько хочешь. Но не забывай о нас. У тебя есть семья, маленькая дочь. Рита тебя почти не видит. Да и я… я уже начинаю забывать, как звучит твой голос.
— Света, я стараюсь ради вас. Хочу, чтобы вы жили в достатке и ни в чём не нуждались.
— Нам нужен не достаток. Нам нужен ты. Мне – муж. А Рите — отец.
— Я понимаю. Я вернусь уже послезавтра.
— Ты обещал Рите съездить в парк аттракционов.
— Я помню. Вернусь — и мы этим займёмся.
На следующее утро он погиб.
***
Рита с раннего возраста училась понимать, что мама теперь живёт в каком-то своём, отдельном мире — мире, где слишком много тишины и виниловых тресков. Светлана почти не разговаривала, исчезала в музыке, вглядывалась в окно так, словно ждала кого-то издалека. Иногда казалось, что она и не замечает, как растёт её дочь.
Родные надеялись: пройдёт время — и Светлана вновь обретёт вкус к жизни. Но время проходило, а ничего не менялось. До одного дня.
Утро выдалось странно светлым. Рита проснулась не от шороха пластинки, не от тихого щелчка опускающейся иглы, как это было раньше. Её разбудил голос матери. Мама с кем-то говорила по телефону. Голос звучал живо, почти уверенно, и от этого в комнате стало неуютно — будто воздух изменился, как перед грозой.
Когда мама закончила разговор, Рита медленно подошла к ней.
— Почему сегодня не играет музыка? — спросила она, щурясь от солнца, которое впервые за долгое время светило в их дом так открыто.
Светлана опустилась на колени, крепко обняла дочь и вдруг с неожиданной твёрдостью проговорила:
— Потому что мы больше не будем её слушать. Пластинки останутся здесь. А мы — уезжаем. К бабушке. В Москву.
Рита молча кивнула, но в груди стало тяжело. Дом, в котором она росла, был полон папиного запаха, папиных следов, голосов, давно растворённых во времени. Он был её маленькой вселенной.
— А там, куда мы поедем... — она замялась, — будет река?
Мама на мгновение замерла. Её взгляд стал далёким, как в те дни после трагедии.
— Нет, — тихо ответила она. — Там не будет реки. Но там будут другие места: парки аттракционов, карусели, детские площадки.
Глаза Риты загорелись. Она никогда не была в настоящем парке с аттракционами.
— А Максим? Он поедет с нами?
— Нет, — вздохнула мама. — Максим останется здесь, с родителями.
И всё загоревшееся в Рите — потухло. Город, о котором мама говорила с надеждой, вдруг стал далёким и пустым. Максим был её лучшим другом. Они проводили вместе почти каждый день. Вместе с мамами гуляли по улицам Тихоречья, заглядывали в любимое кафе, где продавали самое вкусное мороженое с голубым сиропом. Дети представляли, что это — следы от волн, оставленные кораблём, на котором плавали их отцы.
Когда папа собирался в плавание, мама и Рита вставали очень рано. Они вместе шли на пристань, где всегда было шумно, людно, где звучали слова: «возвращайся скорее».
Рита обнимала отца крепко-крепко, зарываясь лицом в его куртку, и обещала:
— Я буду приходить на пристань каждый день. Буду смотреть в воду. И ждать тебя.
Папа смеялся, гладил её по волосам.
— Тебе нужна подзорная труба, чтобы лучше видеть, — говорил он.
Они действительно приходили. Каждый день. Стояли у воды, вглядывались вдаль. Но корабль всё не возвращался. Позже Рита рассказала Максиму про трубу, и друзья начали складывать ладошки вокруг глаз, изображая бинокли. Смеялись, придумывали истории, строили иллюзии. Особенно пристально смотрели туда, где река впадает в море. Там работали их отцы. Там ловили рыбу и возвращались домой.