Когда я очутилась на улице, поднялся сильный ветер. Хлестко ударив мне пару раз в лицо волосами, он пошествовал дальше, не забывав заглянуть в приоткрытые деревянные окна. Очередное причитание бедной женщины, которая минуту назад выгнала меня со своего занятия, донеслось до моих ушей уже на последней ступеньке. Шаловливый и ветреный поток воздуха решил поиграть с ней, но она не оценила, как и многое другое из того, что попадалось ей на глаза.
Стиснув зубы от досады, я пошествовала, шаркая и без того облупленной подошвой сапог, на остановку. Желания что-либо делать не было, даже мысль о связи с мамой, которая по ощущениям стала гораздо сильнее здесь, в километре у школы искусств, ушла на второй план. Мне хотелось лишь одного: вернуться назад, в крохотную, обветшалую засыпушку на краю мира, и прижаться всем телом к любимой Ба. И это получилось. Но как и всегда жизнь решила сыграть со мной в своё любимое.
Пазик, что должен был приехать на остановку через тридцать минут, не добрался до нас ни через час, ни через полтора. За это время большая часть народа схлынула на попутках, я же продолжила переминаться с ноги на ногу, ежась от стеклянных порывов ветра, что каждый раз колко впивались в тело в немом ожидании. Желудок громко и неприятно урчал, а руки заледенели от холода. Из коматозного состояния меня вывил знакомый клаксон.
— Катя, — опустив стекло своего автомобиля, директор сельской школы Фёдор Никифорович подозвал меня к себе, — ты чего здесь?
— Автобус сломался, — проговариваю, едва успевая придержать непроизвольно сокращающиеся мышцы челюсти.
— А, ну, бегом садись, — перегнувшись через рычаг, легким движением руки он отворил мне дверь машины, застегнул ремень безопасности и включил обогрев на полную, — чтобы не заболела.
Добрая улыбка тронула губы взрослого мужчины, после чего он протянул мне свёрток с булкой и бутылку кефира.
— На рынок ездил, — подвел немую черту Фёдор Никифорович, после чего завел двигатель своего авто. Под урчащий аккомпанемент советского движка, тело постепенно расслабилось. Поначалу его сильно колотило, казалось, что меня вытряхивают на улице как половую тряпку после уборки, но спустя какое-то время стало чуточку легче, и я, повинуясь монотонному движению автомобиля прикрыла глаза. Сон был некрепким, но его силы было достаточно, чтобы я не запомнила больше, чем нужно.
Легкие поддерживающие поглаживания коленки, плавно перетекли на поверхность бедер. Случайно и как бы вскользь, мужик руки бродили по территории моего тела, будто не гости, а полноправные собственники. Когда машина притормозила, прикосновения перестали быть плавными, в них появилась резь и частота. В ход пошло всё, что обездвиженно покоилось на пассажирском сидении. Едва прослеживающая грудь, прикрытая тонкой тканью водолазки, ныла и болела, но никто не намеревался ей давать пуска, напротив, с долей нетерпения и остервенения чужие пальцы сминали её сначала под тонкой тканью, затем пробрались до голой кожи. Я не могла пошевелиться. Наблюдала словно со стороны за тем, как моё распластанное на обветшалой материи тело лобызает человек, которого все, даже Ба, считали образцом морали и нравственности. После смерти жены тихий и спокойный Фёдор Никифорович более не женился. Вырастил и воспитал в одиночку примерного сына, которого отправил покорять многоэтажки, а сам занял пост директора школы, по совместительству занимая мало мальскую должность в сельском совете, эдакий глубокоуважаемый член.
Я очнулась, едва устояв на ногах у забора собственного дома: одетая и ничего не воспринимающая. Казалось, что всё произошедшее было не со мной. А омерзительное, мерзкое действие со стороны осталось где-то там… в кошмарном сне.
Я думала об этом той ночью, когда обнимала взволнованную Ба. Когда укрыв её одеялом, отходила за шторку, раздевалась до трусов и, оглядывая своё тело в мутном отражении зеркала, принялась намыливать кожу, стоя в тазу с прохладной водой. Я водила по нему то медленно, то быстро, с остервенением натирая предположительно обляпанные чужими руками места. Обмакнув себя потрепанным полотенцем с лебедями, я отбросила его в сторону, так чтобы в слабом свете лампы было видно чуточку больше, чем когда бы то ни было. Я оглядывала своё тело с головы до ног, акцентируя внимание на деталях, которые до настоящего момента отказывалась подмечать. Моя грудь, пусть и была маленькой, но уже сильно выделялась на фоне хрупкого тела. Едва я к ней прикоснулась, как она заныла в моих ладонях. Отпрянув, я вновь прижалась к ней ладонью и принялась выписывать по всему телу круги, то и дело касаясь себя в определенных местах. Я пыталась толи вспомнить, толи запомнить детали, которых в общем-то и не было. Мне так отчаянно хотелось думать о сне, что я не заметила, как мои пальцы принялись очерчивать зону между ног. Там всё щипало, гудело и болело. Я прижала пальцы туда сильнее, чтобы унять боль, но это не спасало, какая-то жидкость стремительно покрывала пальцы. Подняв их на уровень глаз, я едва не закричала. Тёмная вязкая жидкость стекала по моей ладони. И тогда сон окончательно перестал быть таковым.