Жалкая правда скрыта в одном, жизнь с травмой — это игра в одни ворота. Куда бы ты не бежал, она будет тебя догонять и бить. И чем яростнее ты будешь вырываться — тем сильнее будет удар. И бить будет страх. Страх, состоящий из возможных повторений и твоих скрытых реакций на них.
Когда я не умела оценивать свои чувства, я считала себя временно ограниченной по здоровью. Вот симптомы. Вот лекарства. И болезнь должна была исчезнуть без следа. Но теперь, разобравшись, я ощущаю себя хронически больной с неизлечимым диагнозом, который сама того не желая контактно приобрела. И чтобы я не решала и не планировала, поломанная «вирусом» психика мне будет этом напоминать.
Как только я обрела хлипкую опору и некое подобие свободы после случившегося со мной, жизнь снова столкнула меня с испытанием. Ухватив за плечи, вытряхивала из меня жизнь один за другим. Да Винчи, Бабушка, … я пережила все стадии горя по кругу, чтобы в какой-то момент упасть от слабости и собственного бессилия.
Артем нашел меня в таком состоянии. Ободранную ветками колючих кустарников и продрогшую до костей. На отшибе лесного массива, в который я случайно забрела, пока собирала ягоды. В декабре месяце. Без теплой одежды и обуви. Без всякого сопротивления мужчина уложил в машину. Когда один раз столкнулся с насилием, второй — уже не кажется чем-то неожиданным, скорее закономерным. Но Артём приятно удивил. Достав из багажника плед, укрыл меня им, подоткнув со всех сторон, включил обогрев на максимум и отправился в ближайший пункт неотложной помощи. Там мне спиртом обработали раны и ссадины. А после, махнув рукой, отпустили на все четыре стороны. Артем долго препирался с врачом, но его и слушать никто не хотел. Это и не удивительно. Жители близлежащих деревень были осведомлены о виновнице ужасной смерти Фёдора Никифоровича, уважаемого и почтенного человека объединенного муниципалитета сёл. Обласкав персонал больницы нелестными эпитетами, Артем подхватил меня на руки и повёз в областную больницу, в которой, на этот раз, мне оказали полноценную помощь.
Я сбилась со счёту сколько раз за время моей госпитализации он приходил ко мне. Апельсины. Гранаты. Мандарины. Клубника. Кажется Артём принёс мне всё, и даже больше того, что было в наших сетевых магазинов, за эти дни. С щемящим восторгом в груди вспоминаю, как впервые попробовала бананы. Отделив один плодов от остальных, с хрустом отломила зеленую ножку и вгрызлась в нежную, душистую мякоть. Мне потребовалась вся банановая ветвь, чтобы максимально раскрыть вкус. Потом правда я еще неделю на них смотреть не могла, мучаясь от боли в животе.
На протяжении последних лет редкие приливы сил я тратила на то, чтобы найти лекарства, но лишь сейчас смогла докопаться до истины. И она как ни странно в том, что таблеток нет и никогда не будет. Артем пытался донести до меня эту простую мысль, но я отвергала её, лелея израненную девочку внутри себя.
Какой она была тогда? Неуправляемой? Резкой? Щетинистой? Скорее податливой и зашуганной. Её пугало всё: неизвестные люди, перемены в работе, новые места. Она шарахалась от всего, что было непохоже на далекие картинки из светлого прошлого, считая их априори небезопасными. Моя внутренняя девочка стала уязвимой и беспокойной. Она редко шла на контакт и чаще избегала внимания. Ей было тяжело сосредоточиться на важных вещах, но еще больше неудобств доставлял дискомфорт в чувствах. После случившегося она будто бы разучилась понимать своё состояние и себя рядом с ним. Ей больше не приходилось делить боль на душевную и физическую. Радость и горе смешались в один серый комок, за который при необходимости сыграть можно было чуть потянуть, и кожа лица сдвинулась бы в нужном направлении. Неудовольствие, тоска, уныние и отчаяние шли с ней рука об руку, пока не стали частью рутины. За ними, будто замыкая, шли обида, тревога, смущение, жалость и стыд. Слёзы можно было бы считать мало мальским атрибутом проявления эмоций, но каких, девочка уже и не знала сама. Альтруистические, глорические, практические, романтические, гедонистические, эстетические стороны остались за закрытыми дверцами. Она отделилась от чувств, которые требовали излишней энергии, и потому всё еще жила.
Какого было ей тогда? Страшно, одиноко и бесконечно больно, ответила бы я, если бы спросила у неё. Но в разы труднее приходилось тем, кто оказывался в поле её влияния. Под гнетом собственных чувств, была не только она, но и все, кто отважился ей в тот момент оказать помощь. Мужа это коснулось в большей степени. Незаметно он сделал своей женой израненную вдоль и поперек девчонку, которая сама того не понимая, отчаянно цеплялась за жизнь. А теперь… Что теперь?