— А вещи? — от удивления Руслан останавливается.
— Полетели в мусорку как ненужный хлам, — пожимаю плечами и поторапливаю своего напарника.
— Не осталось ничего? — не сдается Алан.
— Кроме тех крох, что были у меня с собой, — отвечаю гораздо тише, чем хотела бы.
— Как ты оказалась в больнице? — Алан снова меняет тему.
— Свекровь постаралась, — чем чаще задаешь вопросы, тем проще попасть в цель.
— А почему? — непонимающий взгляд мужчины скользит по моему лицу, сосредотачиваясь на глазах, вместо того, чтобы глядеть под ноги. И эта ошибка чуть не оказывается фатальной. Подошва кроссовка Алана подводит его практически на вершине подъема. Едва поравнявшись с выступающим из скалы камнем, она проскальзывает по его поверхности и чудом успевает зацепиться носком за один выпирающих корешков дерева, а мужская рука больно хватает меня за щиколотку
Лишь когда мы оба оказываемся на голой земле, я прижимаю ладонь к быстро вздымающейся груди, и через трубочку максимально медленно выдыхаю. Сердце словно заведенная ключиком до предела игрушка, стучит как бешеное, — Зачем она это сделала? — вопрос Алана летит в мою сторону вместе с шишкой, которая неожиданным образом падает с ветки дерева, приземляясь прямиком мне в согнутую на груди руку.
— Винила меня в смерти своего сына, — отвечаю, отдышавшись.
— А ты… правда.. ? — Два месяца назад я бы не то чтобы не ответила, я бы не услышала подобный вопрос.
В первый раз, когда психиатр задала мне его, я безучастно смотрела вперед себя, не видя перед своим носом ровном счётом ничего, кроме пустоты. Во второй — из пустоты показались руки. Они схватили меня за шею и изо всех сил сжимали её, пока я не стала задыхаться от нехватки воздуха. Третий складывался из первых двух, но к ощущениям добавилось по спирали накатывающее ощущение жжения в грудной клетке и учащенное сердцебиение. По телу разливался огонь, который выжигал в самом его центре брешь с размером в черную дыру, которая засасывала всё без разбора. Последние сеансы я закатывала глаза, пытаясь поглотить панику внутри себя и спрятаться там от страха смерти, но чтобы я не делала, белые халаты вытаскивали меня из пустоты в новый серый день.
— Не прямо, но косвенно, — отвечаю, предотвратив очередной спазм. — Мой муж Артём, подрабатывал ночами на стройке, чтобы достать деньги мне на лекарства. Раньше всё субсидировалось, и я получала таблетки бесплатно, но за пару месяцев до его смерти мне резко отказали в предоставлении препаратов. Без них, сам понимаешь, шумную реальность я не вывозила. Когда оставалась одна, в квартире, справлялась нормально, но работать или взаимодействовать с окружающими как обычные люди не могла. Никогда не знаешь, в какой момент громыхнет следующий кризис, а становиться обузой мужу не хотелось. Поэтому я заперлась в четырех стенах, изредка перебиваясь подработками, а муж втихомолку начал сбегать из дому. Я думала, что ему стало в тягость нахождение со мной под одной крышей, что он нашел другое пристанище, куда более теплое, приветливое и чувственное, нежели родное бревно, но сказать прямо не мог. Долго и упорно я ходила вокруг да около: молча закрывала дверь, чтобы потом неторопливо продвинуться к окну, прислониться к холодному стеклу и без эмоций наблюдать за тем, как муж садится в машину. Как сейчас помню, дверь автомобиля Артём каждый раз открывал дергано и резко. Торопливо садился за руль и несколько минут смотрел на наше окно в спальне. Потом заводил машину и неспешно выезжал с паковки.
В ночь его смерти я решила выйти из тени, собрав хлипкую и липкую силу в свои дрожащие ладони. Казалось, что если мы поговорим открыто, то больно никому не будет. И мы безмятежно разойдемся в разные углы матрицы судьбы.
Разговор не клеился. Неустойчивый и шаткий, он, словно жидкость для розжига распылял эмоциональный костер мужа и моё беспечно-валкое психологическое состояние. Мы поругались. Впервые так оглушительно звонко. Лишь когда отрывистое дыхание обоих подвело, муж на негнущихся ногах покинул квартиру, на прощание громко хлопнув дверью. Я прижалась ладонью к холодной ручке и для опоры лбом на перетянутую проволокой кожу, и обескровленная сползала вниз.
Из аморфного состояния меня вывел звонок телефона. Пристав на локтях, я едва ворочая телом доползла до тумбочки и ответила на вызов. Как понимаешь, ничего хорошего мне не сказали. Напротив, свекровь надорвало, и весь копившийся за годы гной, вырвался из неё, словно из фурункула, и залил меня. Я не понимала причины столь неожиданного проявления чувств, но безответно продолжила проглатывать горький поток правды, жадно сдерживая рвотные позывы внутри себя. Казалось, что я вот-вот задохнусь неприятным вкусом, который усиливали подступающие слезы. Соленая вода преумножала специфическую чувствительность к горечи, делая её попросту невыносимой. И в конечном итоге я поддалась импульсу и выжила из себя всё накопившееся.