Его уравновешенность была заразительной, как тихая музыка, под которую хочется танцевать даже без музыки. Под его неторопливые, добрые расспросы, заданные с искренним участием, Лиза начала говорить. Не обо всем — не про Влада, про Влада она не могла пока даже думать вслух. Но про Артема. Про четыре года, которые рухнули в одно холодное слово. Про чувство, что ты стал скучным, ненужным, вышедшим из моды предметом интерьера, который вынесли на помойку. «Знаешь, — сказал Алексей, внимательно глядя на нее темными, глубокими глазами, — мне кажется, это не ты была "надоевшей" и "скучной". Это он перестал расти. Просто остановился в своем развитии, как часы без батарейки. И перестал видеть рост в тебе. Когда человек останавливается, все вокруг него кажется ему застывшим и скучным, даже самые яркие звезды. Но это его проблема, его выбор, а не твоя вина». Это было просто, до банальности, но сказанное здесь, в этой маленькой кухне с занавесками в цветочек, человеком, который видел в ней не сломанную игрушку, а просто Лизу, прозвучало как откровение. Она вдруг отчетливо поняла: Артем действительно остановился, превратившись в статичную фигуру. Его мир сузился до работы, дивана и ожидания, что она будет неизменным элементом этого уютного болотца, греть его своим присутствием без вопросов и претензий. А она хотела большего, даже если сама до конца не осознавала — чего именно. Моря вместо лужи, неба вместо потолка.
Ей стало легче. Как будто тяжелый, мокрый камень, который она тащила в груди все эти недели, наконец, вынули и разбили. Она улыбнулась Алексею — первой по-настоящему легкой, открытой улыбкой за последний месяц, без напряжения в уголках губ. «Спасибо. Ты, наверное, лучший бесплатный психолог в радиусе ста километров». Он засмеялся, запрокинув голову, и смех его был таким же теплым, как его слова. «Да ладно. Просто у меня тут монополия на общение с приезжими затворниками. Местные уже привыкли, а с новыми интересно».
И вот, в этот самый момент безмятежности и почти домашнего тепла, тело предало ее. Сначала это было просто легкое подташнивание — едва заметное колебание, которое она списала на сладкий крем пирожного и переизбыток эмоций. Потом волна тошноты накатила снова, сильнее, заставив сглотнуть ком в горле, накатила резко и неумолимо. В ушах зазвенело, будто кто-то ударил в колокол, перед глазами поплыли темные пятна, и запах корицы вдруг стал резким и почти невыносимым. «Не сейчас, только не сейчас», — панически, лихорадочно подумала она, чувствуя, как ладони покрываются холодной испариной.
Мысль, которую она яростно, отчаянно гнала от себя последние пару недель, ворвалась в сознание со всей неумолимостью факта, разбивая все ее стены. Задержка. Небольшая, всего несколько дней — она убеждала себя, что это стресс, смена обстановки, сбой цикла, обычная женская мелочь. Но сейчас, вместе с этой физической волной дурноты, пришло леденящее, кристально чистое знание. С Владом тогда, в том пьянящем, безумном хаосе гостиничного номера, не было места мыслям о предосторожности. Оба были в аффекте — он от неожиданности и дикого азарта, она от ярости, боли и отчаяния. Это была вспышка сверхновой, а не взвешенное решение, и последствия вспышек всегда непредсказуемы.
«Лиза? Ты как? Побледнела вся, как полотно», — встревоженный голос Алексея вывел ее из ступора. Он смотрел на нее с искренней тревогой, уже приподнявшись с места. Она вскочила, едва не опрокинув чашку с недопитым чаем, и схватилась за край стола. «Все… все нормально. Просто… переработала сегодня, и плохо спала, наверное, на нервах. Голова резко закружилась», — выдавила она, чувствуя, как голос дрожит. «Прости, мне нужно… прилечь». Она почти бегом бросилась в ванную, притворив за собой дверь, но не закрывая — не для того, чтобы его обмануть, а просто чтобы не слышать его шагов, не чувствовать на себе взгляда.