Она не могла больше держать маску. Опершись о холодную, гладкую поверхность раковины, Лиза смотрела на свое отражение в зеркале. Лицо было восково-бледным, осунувшимся, глаза — огромными и полными животного ужаса, темные круги под ними казались глубокими тенями. Она медленно, почти с ритуальной осторожностью, положила руку на еще плоский, ничем не выдающийся живот. Там, в этом тепле и темноте, могла быть жизнь. Жизнь, зачатая в гневе, во мраке, в том самом грехе, о котором она пыталась забыть. Жизнь, которая навсегда связала бы ее с человеком, для которого она была лишь мимолетным увлечением, забавной историей на один вечер. С человеком, живущим в другом, сияющем и безжалостном мире, куда ей не было входа. Паника сдавила горло стальными тисками, сердце забилось где-то в горле. Она глубоко вдохнула, потом еще раз, зажмурившись. «Не накручивай, — прошептала она своему отражению, — еще ничего не известно. Это может быть что угодно: стресс, гормоны, просто совпадение. Всего лишь стресс». Но собственный голос звучал фальшиво, как чужая роль, и она знала, что лжет себе.
Ей нужно было купить тест. Сейчас, немедленно, не откладывая ни на минуту. Но как? Алексей еще здесь, на кухне, ждет. Она не могла выйти при нем — объяснения выйдут неуклюжими и подозрительными. Сказать, что за лекарством? Он, наверное, предложил бы сходить за ней сам, бескорыстный и заботливый, и тогда придется врать еще больше. Лиза плеснула ледяной воды в лицо, вытерла его мягким полотенцем, чувствуя, как вода остужает пылающие щеки. Сделала несколько глубоких, до боли в груди, вдохов, пытаясь успокоить бешеный пульс. Нужно было вернуться и закончить вечер нормально, без лишних вопросов и подозрений.
Она вышла из ванной, заставив ноги двигаться уверенно, хотя внутри все дрожало. «Прости за этот театр, — сказала она, возвращаясь на кухню и выдавливая из себя улыбку, — видимо, правда перегрузилась. И пирожное, наверное, оказалось слишком жирным для моего испорченного столичного желудка». Алексей смотрел на нее с немой, но отчетливой тревогой. Он был не дурак, и она видела, что он не верит в эту историю с усталостью и пирожными, но он не стал давить, не стал пытаться разгадать ее, оставляя за ней право на тайну. «Тебе нужны лекарства? Я могу сбегать в аптеку за чем-нибудь», — предложил он осторожно, вставая со стула. «Нет-нет, спасибо! У меня есть все, что нужно, я просто… устала». Она затараторила слишком быстро, слишком громко, выдавая себя с головой. Он кивнул, не споря, хотя в глазах мелькнула тень понимания. Встал и начал собирать коробку с остатками пирожных. «Хорошо, тогда я не буду тебя задерживать. Ложись отдыхать, тебе это точно нужно. Если что — стучи в стену или звони, я через минуту буду дома». Когда дверь закрылась за ним, и его шаги стихли в коридоре, Лиза прислонилась к двери спиной и закрыла глаза, чувствуя, как реальность начинает давить со всех сторон. Дрожь, которую она так отчаянно сдерживала, наконец вырвалась наружу, сотрясая ее тело крупной, нервной волной. Она медленно скользнула по двери на пол, обхватив колени руками, и уткнулась в них лицом, прячась от всего мира.
Тишина в студии теперь была иной. Она больше не была мягкой и успокаивающей, как покрывало, — она стала густой, давящей, вакуумной, наполненной невысказанными вопросами и страшными возможностями. Она подняла голову и посмотрела на телефон, лежащий на столе, как на живое существо. На экране все еще висело непрочитанное сообщение от Влада — тот самый значок, который она игнорировала. А теперь, возможно, к этому сообщению прибавилась новая, невероятно сложная, пугающая реальность, связывающая ее с ним на самом глубоком физиологическом уровне.
Она не могла больше игнорировать. Игнорировать его сообщения — возможно, у нее хватило бы сил. Но игнорировать то, что происходило с ее телом, с ее жизнью — нет. Сначала тест. Завтра утром, тайно, до того, как проснется мир. А потом… потом она будет думать, разбираться, принимать решения, возможно, самые сложные в своей жизни. И, возможно, тому человеку за стеклянной стеной соцсетей, который насмешливо спрашивал «Тишина уже надоела?», придется дать ответ. Совершенно другой, более суровый и неожиданный, чем он мог предполагать. Но пока она сидела одна на полу в центре своей так называемой «тихой гавани», чувствуя, как из-под нее выбивают последнюю опору, понимая, что бегство закончилось. Теперь начиналось настоящее, беспощадное противостояние с самой суровой и беспощадной реальностью — с реальностью, которая не спрашивает разрешения и не просит отсрочки.