Мысли Влада, даже в студии во время записи нового сингла, когда он стоял за микрофоном с закрытыми глазами, сворачивали на эту тему: «Она посмела. Взяла то, что хотела — меня, — и выбросила, как использованную салфетку. Как будто это я был ее развлечением на одну ночь, а не она моим. Она перевернула все с ног на голову, разрушила правила игры. Кто она такая, чтобы так поступать? Никто. Просто никто. Но… в этом «никто» чувствуется какая-то сталь, которую не согнуть. Та, которой нет у всех этих "кого-то", что окружают меня». Он ловил себя на том, что сравнивает с ней других женщин, которые крутились вокруг него — они были красивее, умелее, известнее, они знали, как себя подать. Но они были… предсказуемы. Они входили в его орбиту по заранее известным законам гравитации, вращались вокруг него, как спутники. Лиза же вышла на эту орбиту, ударила его метеоритом по лицу и улетела в неизвестном направлении, не оглядываясь. Она была непредсказуемой, живой, настоящей. А в его выверенном, расписанном по минутам и дням мире непредсказуемость была самой редкой и желанной валютой, за которую он готов был заплатить любую цену.
Он начал узнавать о Зареченске — скучный, серый городишко, где ничего не происходит, даже время течет иначе. Что она там может делать? Сидеть у окна, глядя на дождь? Скучать в четырех стенах? Работать над своими дурацкими макетами? С кем она там общается? Мысль о том, что у нее там могла появиться какая-то своя, простая, тихая жизнь — без него, без его влияния, — бесила его до зубного скрежета. Ему мерещилось, что он подарил ей самый интенсивный, самый яркий опыт в ее серой жизни, а она променяла его на провинциальное болото, где даже запах другой. Марк, видя его состояние, которое становилось все более навязчивым, осторожно заметил как-то вечером: «Влад, может, хватит? Одна из тысячи. Забудь. У тебя через месяц тур, нужен фокус, а не эти игры». «Ты не понимаешь, — отрезал Влад, глядя в огромное окно студии на ночной, сверкающий огнями город. — Она не "одна из". Она — та, которая сказала "нет". Вернее, даже не сказала — просто повернулась и ушла, и даже не оглянулась. Мне нужно… понять. Почему». Но это была ложь, которую он говорил даже самому себе. Ему нужно было не понять — ему нужно было вернуть контроль, вернуть власть над ситуацией, вернуть ощущение, что он — тот, кто решает, когда начинается и когда заканчивается любая история. Ее молчание лишало его этой власти, делало его слабым, зависимым — и это было невыносимо, как удар под дых.
Прошло несколько недель, наполненных работой, встречами и привычной суетой, но сообщения висели в воздухе, как незакрытый гештальт. Он больше не писал, не хотел выглядеть навязчивым, но он и не отступал, не сдавался. Он изменил тактику — если она игнорирует прямое вторжение, нужно действовать тоньше, из тени. Он дал задание Марку: найти аккаунты ее подруги, Сони, которую легко было вычислить по общим фото, и следить за ними, как за добычей. Он знал, что Соня приезжает к ней в Зареченск по выходным, что они проводят время вместе. Он видел их совместные фото в каком-то убогом, но уютном кафе с живой музыкой — Лиза на них улыбалась, светской, чуть неестественной улыбкой, но все же. Ей было… нормально. Без него. В этот момент к холодному интересу и уязвленному эго добавилась первая искра того, что отдаленно, едва заметно напоминало ревность. Не к мужчине — к жизни. К ее способности существовать отдельно, дышать, чувствовать, радоваться. Он был центром вселенной для миллионов людей, кумиром и божеством для десятков тысяч, а для одной-единственной, ничем не примечательной девушки стал просто досадным, забытым эпизодом, который не стоит упоминания.
И вот, в один из таких вечеров, когда он сидел у себя в студии с бокалом в руке и бесцельно листал сторис, чтобы хоть как-то занять мозг, он наткнулся на новый пост Сони — короткий видос с пирожными и подписью «Вечер с лучшими людьми в Зареченске!». И на заднем плане, на краю стола, он заметил мужскую руку. Небрежно лежащую на скатерти. Чужую руку. Не его. Ледяное, кристально чистое спокойствие охватило Влада, холодной волной разлившись по венам. Так вот как. Она не просто прячется, не просто сидит в своей норе — она строит какую-то новую жизнь, находит утешение, внимание, тепло. Возможно, даже другого мужчину. Какого-то провинциального простака, который приносит ей пирожные и смотрит на нее влюбленными глазами. Его пальцы сами сжались в кулак, и он с усилием разжал их, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Игра в прятки зашла слишком далеко. Он больше не был просто заинтересованным наблюдателем, праздным зрителем — он стал тем, кого исключили, кого вычеркнули. А Влад Старков не терпел исключений.