Он взял телефон. Не тот, с которого писал ей — этот номер она могла заблокировать. Свой личный, главный, о котором знали единицы. Нашел в памяти номер, тот самый, который передавал через Марка. Набрал сообщение, стер его, чувствуя, как пальцы дрожат от напряжения. Набрал снова, но слова казались пустыми. Нужно было что-то, что пробило бы ее броню молчания, что-то, на что нельзя не ответить, что заставит ее дрогнуть. Прямая угроза была вульгарна и неэффективна, как удар в пустоту. Ему нужно было не испугать, а выманить, как зверя на свет. Зацепить за живое, задеть ту стальную струну, которая звучала в ней. И тогда он вспомнил. Вспомнил ее глаза в гримерке — полные не боли даже, а какой-то обреченной, всепоглощающей ярости, когда она смотрела на него. Вспомнил ее фразу про «шторм, сменивший локацию». Она была сильной в своем падении, она не плакала, она сражалась. Значит, и обращаться к ней нужно не как к жертве, как к слабой женщине, а как к равному, как к сопернику, которого нужно уважать.
Он отправил короткое, всего несколько секунд, голосовое сообщение. Без предисловий и приветствий. Просто его голос, тихий, низкий, без музыки и фонового шума, каким она слышала его в той злосчастной гримерке — интимный и пугающий одновременно: «Тишина — это тоже звук. И он бывает оглушительнее любого концерта. Но рано или поздно приходится выбирать: либо слушать его вечно, либо услышать то, что я хочу тебе сказать. Выбор, как всегда, за тобой. Но отсчет уже начался». Он отправил и отложил телефон, как оружие после выстрела. Впервые за эти долгие, изматывающие недели на его лице появилась не раздраженная гримаса, а холодная, сосредоточенная уверенность. Он сделал ход, рискованный и точный. Не дешевый троллинг в директ, который можно проигнорировать, а личное, адресное вторжение в ее пространство. Теперь она знала: он не отступит, он будет преследовать, как охотник, который взял след. Потому что она из тех, кого нельзя просто получить, заполучить по щелчку пальцев. Их нужно завоевывать, тратить время и силы. А Влад обожал завоевания — они были единственным, что еще могло заставить его чувствовать себя живым, а не механизмом, который движется по заданной программе.
И где-то там, в своей холодной студии в Зареченске, Лиза, только что столкнувшаяся с леденящей душу возможностью беременности, получала не только физиологический шок, который сотрясал ее тело, но и прямое, голосовое напоминание о том, от кого именно она, возможно, бежала. Две линии кризиса — физическая, биологическая, неумолимая, и эмоциональная, психологическая, — сходились в одной точке, как снаряды. В ней. Игнорировать больше было нельзя, прятаться в тишину — бесполезно. Начиналась новая игра, ставки в которой были выше, чем он мог представить.
Глава 6
Утро в Зареченске было хмурым и бесцветным, точно таким же, как и внутренний пейзаж Лизы, — серое, размытое небо за окном сливалось с тяжестью в груди, не оставляя просвета нигде. Она почти не спала, ворочаясь с боку на бок под грузом тяжелых, кошмарных догадок, которые одна за другой всплывали в сознании, как пузыри в кипящей воде. Каждое движение казалось ей неестественным, каждая мысль обрывалась на полуслове, уступая место леденящему страху. Как только открылась ближайшая аптека, она уже стояла у двери, чувствуя себя преступницей, идущей на очную ставку с собственной судьбой. В руке она сжимала мелочь, пальцы были холодными и влажными, а сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки.
Процесс в уборной студии был механическим, словно она смотрела на себя со стороны, наблюдая за чужими, дрожащими руками, которые разрывали упаковку, доставали тест, совершали необходимые манипуляции. Она сидела на краю ванны, вцепившись побелевшими пальцами в холодный край фаянса, и уставилась на белую пластиковую палочку, лежащую на раковине, как на табло с приговором. Время ожидания тянулось бесконечно — каждая секунда растягивалась в час, каждый удар сердца отдавался в висках. Она молилась — не Богу, в которого давно не верила, а просто Вселенной, слепому случаю, законам физики — о чуде. Об одной-единственной полоске. О возможности вычеркнуть этот эпизод как страшный сон, как ошибку, которую можно исправить, просто не заметив.