Она села, сгорбившись, обхватив плечи руками, чувствуя себя маленькой и беззащитной, как ребенок. Он сел напротив, положив локти на стол, и не сводил с нее глаз. Не спрашивал. Просто ждал, давая ей время собраться, позволяя самой решить, что и когда говорить. И в этом терпеливом, немом ожидании была такая мощная, безоговорочная поддержка, что дамба внутри нее, которую она так долго и упорно строила, рухнула окончательно, унося с собой последние остатки ее хрупкого равновесия. Она не плакала. Она говорила. Тихо, монотонно, уставившись в стол, в деревянные разводы, которые вдруг стали самыми интересными вещами на свете. Сначала про Артема, про четыре года, которые рассыпались в прах, про чувство ненужности, которое она носила в себе. Потом, сделав глубокий, болезненный вдох, про концерт. Про Влада. Про ту ночь, о которой она никому не рассказывала в таких подробностях — даже Соне, даже самой себе в темные часы. Про свою ярость, свое отчаяние, свое безумие, которое толкнуло ее в объятия незнакомца, про то, как она использовала Влада Старкова как оружие мести самой себе, как наркотик, чтобы заглушить боль. И про то, к каким необратимым последствиям это привело, про эти две красные полоски, которые теперь определяли ее жизнь. Алексей слушал, не перебивая, не задавая вопросов, не делая замечаний, только изредка кивал, давая ей понять, что он здесь, что он слышит. Его лицо было каменным, непроницаемым, только мускул на скуле слегка подрагивал, когда она произносила имя «Влад», и в глазах вспыхивала едва заметная искра.
Когда она закончила, исчерпав себя до дна, в комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой — очищающей, освобождающей, как после долгой грозы, когда воздух становится свежим и прозрачным. «Боже, Лиза…» — наконец выдохнул Алексей, проводя широкой ладонью по лицу, и в этом жесте чувствовалась такая усталость, будто он только что нес на себе невыносимый груз. Он выглядел старше, серьезнее, чем обычно, и его глаза, устремленные на нее, были полны сочувствия. «Что ты собираешься делать?» Она беспомощно пожала плечами, чувствуя себя совершенно пустой, лишенной воли. «Не знаю. Я… я даже думать об этом не могу. Я в тупике, Алексей, в полном тупике. Я не знаю, как жить с этим дальше».
Алексей долго молчал, глядя в окно на серое, затянутое облаками небо, словно искал там ответы. Потом повернулся к ней, и его взгляд был твердым, ясным, лишенным тени сомнения. «Слушай меня внимательно, Лиза. И запомни, что я скажу. Первое: что бы ты ни решила — оставить, не оставить, сказать ему, бежать на край света, — я буду помогать тебе, чем смогу. Я отвезу тебя к врачу, куплю продукты, буду сидеть с тобой ночами, просто выслушивать. Ты здесь не одна, поняла? У тебя есть я. Это не пустые слова. Это обещание». От этих простых, невычурных слов в горле у Лизы встал тугой ком, слезы, которые она так долго сдерживала, наконец подступили к глазам, и она отчаянно заморгала, пытаясь их прогнать. Она кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности, боясь, что, если откроет рот, разрыдается.
«И второе, — продолжил он, снова посмотрев на тест, который лежал на столе как улика, как немой свидетель их разговора. — Это, конечно, не мое дело, и я не имею права лезть в твою жизнь. Но… может, стоит сообщить отцу ребенка? Как бы сложно это ни было, как бы страшно ни звучало. Это не только твоя ответственность, Лиза. И… — он сделал паузу, тщательно подбирая слова, — и у него должны быть права, хотя бы знать. Хотя бы попытаться».
Лиза резко вскинула на него голову, и в глазах ее вспыхнула паника. «Ты не понимаешь! Ты не знаешь его, не знаешь этого мира! Он — Влад Старков! Его мир — это цирк, и он главный клоун в этом балагане. Он спит со всеми подряд, для него это было ничто, случайная ночь, развлечение! Он не вспомнит меня через месяц! Он пришлет адвоката с чеком, с конфиденциальным соглашением и навсегда сотрет нас из своей биографии, купит наше молчание! Или, что еще хуже, захочет «принять участие», и тогда моя жизнь и жизнь… ребенка превратится в ад с папарацци, скандалами и его нарциссической игрой! Ты понимаешь, кто он?» Ее голос сорвался на крик, дрожащий и истеричный, и она вскочила из-за стола, заходив по кухне, как загнанный зверь в клетке. Страх был слишком реален, слишком осязаем, он душил ее, лишал воздуха.
Алексей выслушал ее взрыв спокойно, не отводя глаз, не пытаясь ее перебить. Он дал ей выплеснуть эту ярость, эту боль, этот страх. «Возможно, — сказал он, когда она замолчала, тяжело дыша. — Возможно, все будет именно так, как ты говоришь. Я не знаю его, и ты права — я не понимаю его мира. Но скрывать это — тоже игра. Игра, которая может разрушить тебя изнутри. Игра с очень высокими ставками, Лиза. Ты должна принять решение, взвесив все: и хорошее, и плохое. Но принимать его нужно не из страха, не из паники, а из здравого смысла. И… не в одиночку». Последние слова он произнес с особой настойчивостью, и они повисли в воздухе, как обещание.