Машина, заказанная Марком, уже ждала у входа — черный, неприметный седан с затемненными стеклами, который не привлекал внимания. Она дала водителю адрес не гостиницы, где можно было бы спрятаться от мира, а своей старой квартиры в Москве, той самой, которую она сдавала, но которая все еще числилась за ней. Ей нужно было место, где не пахло бы ни Зареченском, ни дорогим парфюмом Влада, ни его присутствием, которое, казалось, пропитало воздух ресторана. Место, которое когда-то было своим, родным, а теперь казалось музеем другой жизни — жизни, которая закончилась в тот момент, когда она узнала о беременности.
Квартира встретила ее пустотой и застоявшимся запахом пыли, который осел на всех поверхностях за время ее отсутствия. Вещей Артема не было — он, как и обещал, вывез все до последней мелочи, даже те безделушки, которые они покупали вместе на блошиных рынках. Она прошлась по комнатам, включая свет в каждой, словно пытаясь прогнать призраков прошлого. Все стояло на своих местах — диван, книжные полки, кухонный стол, на котором они когда-то завтракали по воскресеньям, — но душа из этого пространства ушла, оставив только холодную, безжизненную оболочку. Она села на тот самый диван в гостиной, где когда-то рыдала после разрыва с Артемом, уткнувшись лицом в подушку и чувствуя, как мир рушится вокруг, и просто сидела, глядя в пустую стену перед собой. В голове хаотично проносились обрывки диалога с Владом: его лицо в момент шока, когда слова «я беременна» повисли в воздухе, его попытка сохранить маску невозмутимости, его вопрос о сроках и врачах. Не было ни победы, ни облегчения, ни удовлетворения от того, что она наконец сказала правду. Была только глубокая, всепоглощающая усталость и тяжелое, почти физическое знание: теперь все изменилось не только для нее, но и для него. Ее судьба, судьба ее будущего ребенка была навсегда переплетена с человеком, которого она почти не знала, но который теперь стал неотъемлемой частью ее жизни.
Она положила руку на живот, где под тканью свободного платья спал — или, может, уже бодрствовал, поворачиваясь и устраиваясь поудобнее — их общий, нежеланный, но уже бесконечно важный секрет. Крошечное существо, которое еще не знало, что его появление на свет уже изменило траектории двух взрослых жизней. «Что же мы натворили?» — прошептала она в тишину пустой квартиры, и голос ее прозвучал глухо и одиноко. Ответа не было — только стрелка настенных часов, которая мерно отсчитывала секунды, приближающие ее к новому дню и новым вызовам.
Влад просидел в приватном зале ресторана один еще с полчаса после ее ухода, не двигаясь, уставившись в потухшие угли декоративного камина, которые еще хранили слабое, умирающее тепло. В голове царил настоящий хаос — мысли сталкивались, перекрывали друг друга, не давая сосредоточиться ни на одной. Все его тщательно выстроенные, выверенные до мелочей планы на ближайшие годы — грядущий альбом, мировой тур, переговоры о фильме, образ холостяка-сердцееда, за которым гонится весь мир, — все это в одно мгновение превратилось в карточный домик, в который бесцеремонно ткнули пальцем, и он рухнул, разлетевшись на тысячи мелких кусочков.
Ребенок. Слово, которое никогда не входило в его личный лексикон, которое он старательно обходил стороной в интервью и в мыслях. Оно относилось к чужим историям, к обязательствам других людей, к чему-то далекому, скучному и обременительному, что случается с обычными людьми в их обычных жизнях. А теперь оно стало его реальностью, его кошмаром и его ответственностью. Его плотью и кровью, которая уже росла внутри той самой девушки из гримерки, о которой он почти забыл, но которая теперь стала центром его вселенной.
Он думал о ней — о Лизе. Не как о «той дикой кошке из гримерки», не как о мимолетном приключении или неудачной интрижке, а как о женщине, которая только что, с ледяным, несокрушимым спокойствием, перевернула его жизнь с ног на голову. Она не истерила, не требовала денег, не пыталась шантажировать его публичным скандалом. Она просто показала ему факт — ультразвуковой снимок, который лежал на столе между ними, — и дала выбор, оставив все решения за ним. И в этом была какая-то унизительная, сокрушительная сила, которая лишала его привычной уверенности. Он, Влад Старков, привыкший диктовать условия, привыкший, что мир вращается вокруг его желаний, оказался в положении того, кому предъявляют условия, кто должен принимать решения, не имея полного контроля над ситуацией.