И вот, почти ровно в семь, раздался негромкий, но уверенный стук в дверь. Ее сердце заколотилось, отдаваясь в висках. Она сделала глубокий вдох, поправила платье и открыла.
На пороге стоял Влад. Не такой, как в клинике, в коже и джинсах. Он был в дорогих темных шерстяных брюках, тонком свитере цвета мокрого асфальта, поверх которого был накинут длинный плащ. В руках он держал не цветы, а плотный бумажный пакет от какого-то элитного гастронома. Он выглядел так, будто случайно свернул не на ту планету.
Они смотрели друг на друга несколько секунд, оценивая. Он видел ее слегка запыхавшуюся, с яркими пятнами на щеках от суеты. Она видела его усталое, бледное лицо, тени под глазами и тот самый напряженный, изучающий взгляд, который видел все.
«Можно?» — спросил он тихо, без предисловий.
Она молча отступила, пропуская его.
Он переступил порог, и его взгляд моментально, как сканер, прошелся по крохотной прихожей, зацепился за пакеты с продуктами, потом скользнул вглубь — по скромной, но уютной гостиной-столовой-спальне. По сравнению с его апартаментами или даже гостиничными номерами, это было клетушкой. Но в ней было чисто, светло и пахло… свежестью и чем-то домашним. И еще чем-то. Чужим.
Он прошел в комнату, мимо пакетов, и его ноздри слегка расширились. Не ее духи. Мужской одеколон. Не навязчивый, но явный. Легкий, древесный, простой. Чужой запах в ее логове.
Он обернулся к ней, и его лицо стало каменным.
«Ты здесь не одна была сегодня», — констатировал он. Это был не вопрос.
Лиза, все еще стоя у двери, сжала руки в замок.
«Алексей. Мой… друг. Хозяин квартиры. Он помог донести сумки из магазина».
«Друг, — повторил Влад, и в его голосе прозвучала опасная гладкость. — Он часто тут бывает? Помогает?»
Его ревность, грубая, необоснованная и дикая, ударила по ней, как пощечина. После той фотографии в баре!
«Да, бывает, — ответила она прямо, поднимая подбородок. — Он хороший человек. Поддерживает. В чем проблема?»
«Проблема в том, что я не знаю, кто он и что ему от тебя нужно, — отрезал Влад, делая шаг к ней. Его глаза стали узкими, пронзительными. — И в том, что сейчас вокруг тебя не должно быть никаких лишних людей. Никаких «друзей», которые вдруг решат стать чем-то большим».
«Он не «лишний»! — вспылила Лиза, чувствуя, как закипает. — Он единственный, кроме Сони, кто был рядом со мной все эти недели! Кто помогал, не требуя ничего взамен! В отличие от некоторых!»
Ее слова попали в цель. Он отпрянул, будто ее ударили. Злость в его глазах сменилась на мгновение чем-то другим — обожженным, уязвленным. Он сдержался, сжав челюсти. Плавным, неестественно медленным движением снял плащ и повесил его на спинку стула.
«Хорошо, — сказал он сдавленно. — Запомни. Любое твое общение — через Марка. Он проверит этого… Алексея. Для безопасности».
«Ты не имеешь права проверять моих друзей!»
«Имею! — его голос наконец сорвался, громовой раскат в тишине маленькой квартиры. — Потому что сейчас любая твоя ошибка, любое неверное слово, любой лишний человек могут стать угрозой. Не для тебя. Для него. — Он резко ткнул пальцем в направлении ее живота.**
Тишина повисла густая, напряженная. Лиза поняла, что он говорит не только о ревности. Он говорит о паранойе звезды, о страхе скандала, который теперь проецировал и на ее жизнь.
Он тяжело вздохнул, прошелся рукой по волосам.
«Давай не будем. Я устал. Можно чаю?»
Она, все еще взволнованная, кивнула и направилась на крохотную кухню-нишу. Он уселся на маленький диван, занимая собой все пространство. Его присутствие физически наполняло комнату, делая ее еще меньше.
Он наблюдал. За каждым ее движением. Как она достает чашки, как кипятит воду, как кладет заварку. Его взгляд был тяжелым, неотрывным. Потом этот взгляд медленно, нехотя, опустился ниже. На ее талию. Вернее, на то, что от нее осталось. На мягкий, но уже явный изгиб под тканью платья.
Лиза почувствовала этот взгляд на своей коже, жгучий и неловкий. Она повернулась, держа в руках поднос, и поймала его глаза. Он не отводил взгляда. В его глазах не было ни похоти, ни нежности. Было сложное смешение: шок (видимо, на фото УЗИ одно, а вживую — другое), собственнический инстинкт, страх и какое-то горькое изумление.
Она поставила поднос на стол, села напротив, в кресло.
«Врач сказал, ты звонила. Что-то беспокоило?» — спросил он, наливая себе чай. Его пальцы, такие длинные и умелые, слегка дрожали.
«Утренняя тошнота. Слабость. Все в рамках нормы, как он сказал».
«Больше ни о чем не беспокойся. Все, что нужно, будет. Лучшие врачи, лучшие условия».
«Мне не нужны «лучшие условия», Влад, — тихо сказала она. — Мне нужен покой. И чтобы меня оставили в покое с моими друзьями».