Злость. Внезапная, всесокрушающая, белая злость на него, на себя, на всю эту несправедливую, идиотскую жизнь поднялась внутри нее лавиной. Она не думала. Действовало тело, раненая гордость, инстинкт мщения всему миру.
Ее рука резко взметнулась. Но не для пощечины. Она вцепилась пальцами в волосы на его затылке, жестко, почти больно. И потянула его лицо к своему. Их губы столкнулись не в поцелуе, а в столкновении. Это был жест захвата, заявления, пожирания. В нем была вся ее ярость, вся боль, весь немой крик этого дня.
Он замер на долю секунды от неожиданности. Потом ответил. И его ответ был как взрыв. Он не просто принял ее вызов — он захватил командование. Его руки обхватили ее талию, подняли и с силой посадили на край туалетного столика. Флаконы и кисти полетели на пол с оглушительным грохотом. Ей было все равно. Мир сузился до этого дикого, мокрого поцелуя, до вкуса виски и соли ее слез на его губах, до грубых мозолей на его пальцах, впивающихся в ее кожу под платьем.
Он оторвался, чтобы перевести дыхание. Его глаза горели уже не холодным интересом, а азартом охотника, получившего неожиданный отпор.
«Дикая… — хрипло выдохнул он. — Я так и думал».
Она ничего не ответила. Ее пальцы дрожали, когда она сама потянула за молнию на своем платье. Резкий звук «зззззз» прозвучал громче любого признания. Плечи освободились от тонких бретелек, ткань сползла к поясу. Прохлада воздуха ударила по коже, заставив ее вздрогнуть. Она смотрела ему прямо в глаза, бросая немой вызов: «Ну? Ты хотел посмотреть, что скрывается за штормом? Смотри».
Его взгляд скользнул вниз, задержался. В нем мелькнуло что-то помимо желания — уважение к ее дерзости. Потом он наклонился, и его губы обожгли ее шею, ключицу, плечо. Каждое прикосновение было одновременно нежным и властным, словно он ставил печать. Его собственная майка полетела следом за ее платьем. Тело под ней было идеальным — работа диетологов, тренеров, генетики. Но сейчас это было просто тело. Теплое, сильное, реальное. Антидот против призрака Артема, против призрака ее прежней жизни.
Он подхватил ее на руки — легко, как перышко — и перенес на широкий кожаный диван. Мир перевернулся, закружился. Остались только ощущения: жесткость кожи дивана под спиной, вес его тела, влажность его кожи, настойчивый, ритмичный шепот, который он вкладывал в каждое прикосновение. Он был мастером, он знал, где и как, чтобы свести с ума. Но она не была пассивной глиной. Ее злость трансформировалась в отчаянную, почти грубую отвагу. Она царапала ему спину, кусала губы, отвечала на каждое его движение, пытаясь отвоевать хоть крупицу контроля, хоть тень власти в этом безумии.
Когда он вошел в нее, она вскрикнула — коротко, отрывисто. Это не было похоже ни на что из ее прошлого опыта. Это было вторжение. Стирание. Разрушение старого мира до основания. Он двигался с силой и ритмом, которые заглушали все мысли. В ее голове больше не звучало «надоело». Звучал только ее собственный прерывистый стон, смешанный с его тяжелым дыханием у самого уха. Она смотрела в потолок, где отражались блики от зеркал, а потом зажмурилась, позволив чувствам, острым и всепоглощающим, смыть с себя остатки стыда, разума и памяти.
Его финал был тихим, сдавленным стоном, который он уткнул в ее плечо. Ее — беззвучным криком, сотрясшим все тело изнутри, вырывающимся из самой глубины той пустоты, что теперь заполнилась не болью, а огнем.
Эпилог гримерки
Тишина. Только тяжелое, выравнивающееся дыхание и далекий гул уходящей толпы за стенами.
Он лежал рядом, откинув руку на лоб. Лиза смотрела в потолок, чувствуя, как реальность, холодная и неумолимая, начинает просачиваться обратно. Запах секса, разбитых духов и виски. Ее черное платье, бессильно сваленное у дивана, как сброшенная кожа. Его серебряное кольцо, валявшееся рядом с опрокинутым бокалом.
Физическое удовлетворение было глубоким, животным, но оно таяло с каждой секундой, обнажая голый стыд и опустошение. «Что ты наделала? С кем? Зачем? Ты просто использовала его, как он использовал тебя? Или ты просто стала развлечением для скучающей звезды? Очередной галочкой в списке?»
Она резко села, стала искать свое белье. Движения были резкими, угловатыми.
«Уже?» — лениво проронил он, не открывая глаз. В его голосе была спокойная, самодовольная усталость сатисфированного хищника.
«Да, — коротко бросила она, натягивая платье. Молния заедала. «Черт. Черт. Черт», — думала она, пытаясь справиться с дрожью в пальцах.
Он открыл глаза. Взгляд был отстраненным, чистым от той страсти, что бушевала минуту назад. Он оценивающе скользнул по ней, будто видя ее впервые и уже теряя интерес.
«Марк даст тебе номер, — сказал он, садясь и натягивая майку. — Мой. Не тот, что у секретарши. Если… захочешь повторить». В его тоне не было вопроса. Была констатация вероятности, в которой он был уверен.