Он осторожно, как будто боясь обжечься или сломать, положил ладонь ей на живот. Через тонкую ткань платья он почувствовал тепло ее кожи, упругость, ту самую новую форму жизни. Он замер, почти не дыша. Это было совершенно непохоже ни на что в его опыте. Никакой страсти, никакого желания обладания. Только благоговейный, почти мистический трепет.
Он стоял так секунду, другую. Потом, не отрывая ладони, другой рукой достал телефон. Не глядя, на ощупь, он сделал снимок. Не ее лица, не их вместе. Только его собственная рука на округлившемся животе. Быстро, почти стыдливо, он убрал телефон.
«Прости. На память», — прошептал он, и наконец убрал руку. Прикосновение длилось всего мгновения, но в комнате что-то изменилось. Стало тише. Напряженность сменилась хрупкой, неловкой близостью.
Чтобы рассеять этот странный момент, Влад сам предложил помочь разобрать оставшиеся в коридоре сумки. Они молча складывали продукты в шкафчики. Он видел простые, бюджетные товары, пачку витаминов из обычной аптеки, гигиенические принадлежности. Его мир состоял из личных покупателей и приватных клиник. Ее — из походов в супермаркет. Эта разница снова резанула его, но теперь не презрением, а чувством вины и долга.
И вот, нагнувшись, чтобы поставить на нижнюю полку пачку круп, Лиза резко выпрямилась. Перед глазами поплыли темные круги, знакомый приступ дурноты подкатил к горлу.
«Ой… — простонала она, схватившись за край стола.**
«Что? Что с тобой?» — его голос тут же стал резким, полным тревоги.
«Голова… тошнит…» — она, не видя дороги, рванулась в сторону туалета и захлопнула за собой дверь.
Влад остался стоять посреди кухни, беспомощный. Он слышал приглушенные звуки за дверью. Его сердце бешено колотилось. Он чувствовал себя абсолютно не в своей тарелке. Он мог бы купить ей целую сеть клиник, но не мог помочь ей сейчас, в эту секунду. Эта простая, физическая беспомощность женщины, вынашивающей его ребенка, была для него новым и пугающим видом унижения. Не унижения его гордости, а унижения его иллюзии о контроле. Он стоял, сжав кулаки, и слушал, как его новая реальность — со всей ее некрасивой, физиологической правдой — напоминала о себе за тонкой дверью. И в этот момент все его звездное величие, вся его власть и деньги превратились в ничто перед простым человеческим недомоганием той, кто теперь навсегда была связана с ним самым прочным на свете — общей болью, общей слабостью и общей, хрупкой надеждой.
---
Лиза вышла из ванной бледная, с мокрыми от воды висками. Приступ прошел, оставив после себя слабость и легкий озноб. Он услышал ее шаги и обернулся. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось напряжение.
«Нормально?» — спросил он коротко.
«Да. Проходит. Так бывает, — она прошла на кухню, достала из аптечки таблетку, прописанную врачом, и запила водой. — Вечерняя доза».
Он молча наблюдал за каждым ее движением: как она глотает таблетку, как ставит стакан, как проводит рукой по лбу. В нем боролись два чувства: раздражение от собственной беспомощности и какое-то новое, щемящее ощущение, похожее на заботу, но более примитивное, инстинктивное. Его женщина (так он уже мысленно определял ее, пусть и без романтического подтекста) плохо себя чувствовала, вынашивая его ребенка. И он ничего не мог с этим поделать, кроме как наблюдать.
Он посмотрел на часы. Было уже поздно. Поездка обратно в город ночью была возможна, но внезапно казалась ему абсурдной, почти кощунственной. Бросить ее здесь одну после такого? Нет. Его внутренний компас, всегда указывавший на удобство и личный комфорт, дал сбой. Новый приоритет — контроль и безопасность — диктовал иное.
«Я останусь здесь сегодня», — заявил он, глядя не на нее, а в окно на темные улицы.
Лиза, вытиравшая лицо полотенцем, замерла. Шок пронесся по ее лицу, смешавшись с недоумением.
«Что? Здесь? Но… где?»
«Здесь, — он повернулся к ней, и его взгляд был уже привычно властным. — Тут есть диван. Мне хватит. Не собираюсь я тебе мешать».
«Влад, это… не нужно. Я привыкла одна. Все нормально».
«Не обсуждается. После того, как тебя только что вывернуло наизнанку, я не поеду за четыре часа обратно. Так что смирись».
Он говорил так, будто это было логично и неизбежно. И для его новой, параноидальной логики, связанной с ней, так оно и было. Лиза хотела возражать, но сил не было. Да и что она могла сказать? Выгнать его? После того как он приехал, привез еду, осторожно прикоснулся… Это было слишком сложно.
«Хорошо, — вздохнула она. — Диван твой. Я принесу подушки и одеяло».