Ночь выдалась странной. Они лежали в одной комнате, но на разных полюсах. Лиза на кровати, Влад на диване, который оказался для него слишком коротким. Он лежал, уставившись в потолок, слушая ее тихое дыхание. Руки Лизы, как он заметил в полумраке, инстинктивно лежали скрещенными на животе, защищающим жестом.
Иногда они разговаривали. Осколками фраз, в темноте.
«Тебе не холодно?» — спросила она.
«Нет».
«А тебе не жмет диван?»
«Привык к худшему».
Пауза.
«Спасибо, что привез… все это, — тихо сказала она.**
«Пустяки».
Тишина снова. Потом его голос, уже более настойчивый, вернулся к больной теме.
«Лиза. Этот Алексей… Расскажи о нем. Как друг, говоришь. Но друзьями не становятся просто так».
Она повернулась на бок, лицом к его силуэту на диване.
«Он стал другом, потому что был рядом, когда мне было плохо. Не лез с расспросами. Просто помогал. Как я ему. Мы… мы понимаем друг друга. Одиночество, наверное. Но между нами никогда ничего не было. Никогда».
Он слушал, вглядываясь в темноту.
«Он знает. Про ребенка. И про тебя».
Эти слова ударили его, как ток. Он резко приподнялся на локте.
«Что? С каких пор?»
«Почти с самого начала. Я… мне нужно было кому-то сказать. Он увидел тест. И я не стала врать».
Влад медленно опустился обратно. Ревность, черная и иррациональная, клокотала в нем. Этот никчемный провинциал знал его тайну, когда он сам еще только приходил в себя от шока. Он видел Лизу уязвимой, помогал ей, когда Влад даже не подозревал о масштабе катастрофы.
«И что он… как он отнесся? Ко мне?» — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
«Сначала был шок. Потом… сказал, что будет помогать, чем сможет. И что, возможно, тебе стоит знать. Он… он хороший человек, Влад. Не суди его».
Хороший человек. От этих слов Владу стало еще более неуютно. Он был многим — талантливым, харизматичным, успешным, властным. Но «хорошим человеком» его назвали бы в последнюю очередь. И теперь его место в этой драме, место отца, делил с кем-то, кого считали «хорошим». Это било по его эго с новой стороны.
Чтобы переломить тяжелое настроение, Влад сменил тему. Его голос в темноте прозвучал деловито.
«Через месяц у меня концерт. В столице. Хочешь приехать? Не в зал. За кулисы. Можно посмотреть со стороны. Если, конечно, самочувствие позволит».
Приглашение застало Лизу врасплох.
«Зачем? Чтобы снова оказаться в той же гримерке?» — в ее голосе прозвучала горькая ирония.
«Нет, — быстро сказал он. — Чтобы… увидеть другую часть моей жизни. Ту, что важна. И чтобы ты не сидела тут в четырех стенах. А завтра… — он сделал паузу, обдумывая. — Завтра я отвезу тебя к Соне. Вы давно не виделись. Поболтаете. Лучше, чем тут с каким-нибудь… — он не договорил, снова стиснув зубы, но мысль «с каким-нибудь мужиком» висела в воздухе.
Лиза не стала спорить. Мысль увидеть Соню действительно грела. А его ревнивая оговорка лишь подтверждала, насколько он запутался в своих чувствах: пытался контролировать, ревновал, но и заботился, как умел.
«Хорошо, — просто сказала она. — К Соне я поеду с удовольствием».
В темноте он кивнул, удовлетворенный тем, что план на ближайшее будущее составлен. Он снова уставился в потолок, слушая ее ровное дыхание, которое постепенно становилось глубже. Сам он долго не мог заснуть. Его мысли метались между черно-белым снимком УЗИ в телефоне, образом этого Алексея и хрупкой фигурой Лизы, спящей в двух метрах от него. Он не осознавал этого, но с каждым часом, проведенным рядом, с каждым ее словом и жестом, невидимая нить между ними становилась прочнее. Не любовь. Не страсть. Что-то более глубокое и опасное — чувство ответственности, смешанное с не отпускающим ощущением, что эта женщина и этот ребенок теперь — часть его самого. Самая уязвимая, самая важная и самая проблемная часть. И он, Влад Старков, не знал, как с этим жить. Но и жить без этого уже не мог.
Глава 15
Утро в крохотной студии Лизы в Зареченске было сюрреалистичным, как кадр из чужого, незнакомого фильма, в котором он оказался случайным зрителем. Влад, привыкший к просторным номерам люкс, к персоналу, который бесшумно появлялся с завтраком, и к тому, что мир вращается вокруг его удобства, стоял посреди тесной кухоньки и собственноручно наливал себе воду из-под крана в помятую кружку. Он наблюдал, как Лиза, сидящая за маленьким столом, борется с привычной утренней слабостью — ее лицо было бледным, под глазами залегли тени, а руки слегка дрожали, когда она пыталась удержать чашку с травяным чаем. Он молча подал ей сухой крекер из пачки, которую нашел в шкафу, и поймал ее благодарный, но короткий взгляд — в нем читалась усталость и привычка к этому ежедневному ритуалу. Его собственная тревога росла, разбухая в груди, как воздушный шар, который вот-вот лопнет. Он видел эту борьбу — тихую, ежедневную, изматывающую, — и ему казалось, что так быть не должно, что это неправильно, несправедливо. В его отлаженной, выверенной до секунды жизни не было места для этой хрупкости, для этой уязвимости, которая теперь стала частью его реальности.